Баечка

Как-то ранней весной Хакуину вновь захотелось сгонять на гору Линшань, где с утра до ночи крезанутые даосы отливали всякие там пилюли. За жизнь потрепаться, да и так просто, поразмяться чуток. Не сидеть же всю жизнь в одной палатке, упёршись взором в стенку.

В самом-то деле.

Сказано — сделано. Нахлобучил шапку, сандалии крэмом надраил и был таков. Учителю ничего не стал говорить. Мало ли. На всякий случай кинул sms-ку на мобилу старому знакомому, жившему у подножия горы. Ну, чтобы там предупредил кого надо, а то ж просто так фиг пустят. Знакомого звали Дэшань.

Памятуя о прошлой неудачной попытке, он не попёрся пешком, а забрался в багажное отделение автобуса с буржуйскими туристами. Спрятался среди чемоданов, прикинувшись поленом.

Ехали совсем недолго. Пару раз останавливались зачем-то. Хакуин только слышал весёлое журчание. Что-то он не помнил, чтобы на карте по пути следования были речки или ручьи. Да всякое случается. На то и Поднебесная.

Однако приехали. Чтобы не схлопотать по шее от быкастого водилы, адепт загодя вывалился в придорожную канаву и был таков.

Дэшань встретил как родного. Он был теперь что-то типа поверенного у брата Пу в местных делишках. Приподнялся, одним словом. Усадил Хакуина за стол, чаем напоил без сахара, рассказал про небылицы всякие новые. Ага. У них тут этих небылиц — что гов… э-э-э… навоза на дороге. А всё туристы, папу их так. Насмотрятся фокусов даосских, а потом в сети тако-о-ое понаплетут!

Адепт вежливо кивал бритой башкой и шумно прихлёбывал чаёк, благо, что на халяву.

— Ты вот чего хочешь тут увидеть? — спросил Дэшань.

— Дык знамо чё! Волшебство там всякое, пилюли бессмертные. И вот ещё — старпёра какого-нить, чтоб лет за пятьсот перевалило.

— Ха! Невидаль какая. Да у нас этих «пенсионэров» тьма! Вон вишь, возле кабака перец отирается? Так вот ему уже семьсот лет. И всю жизнь квасит по-чёрному.

— Иди ты! — Хакуин с изумлением вылупился в окошко на древнего алканавта.

— Точно тебе говорю. Не без фокусов конечно. Он свою пилюлю на спиртяге настаивал. Теперь только подзаправляется ежедневно и все дела.

— Кру-у-уто. А чего ещё есть такого, чтобы вот ну просто супер-пупер?

— Хм. Это, брат, тебе надо к самому Фу Циню сходить. Говорят, ему больше десяти тысяч лет. Только он не всех принимает. Ты погоди, я ему сейчас мессагу кину. Мож чего и выгорит.

Лу Пень полез в комп и корявым пальцем настучал на клаве сообщение. Ждали три дня. Наконец пришёл ответ: «Дозволям!».

Обитал старец в самой глухой пещере в глубине горы. Из вещей в хате были только матрац и ноутбук для связи с миром. Фу Цинь восседал на матраце в «лотосе» и с интересом разглядывал прибывшего адепта через жёлтые очки. На вид старцу было не больше полтинника.

— Проходи, мил человек, будь как дома, — вежливо пригласил дедок.

— Привет тебе, о Учитель!

— Твой Учитель сейчас картоху сам на камбузе чистит и матом тебя неразумного кроет, а я просто Фу Цинь. Так меня и называй.

— Окейна! Дык эта, можешь ли ты мне показать что-нибудь такое эдакое, ну чтобы просто атас?

— Леххко! Давай руку.

Хакуин опасливо протянул грабку. Фу Цинь стремительно схватил адепта за мизинец и со всей дури дёрнул. Не успел Хакуин заорать, как старец ловко пришпандорил палец к его лбу. Палец мгновенно прирос, словно тут с рождения торчал. Пока адепт раздумывал, с какого слова начинать материться, старец проворно поменял ему уши местами, нос прилепил на затылок, а на лысой башке приживил кактус.

У Хакуина от злости дар речи потерялся. Только мычит бестолково, да глазёнками ворочает. Старец напоследок пинка прописал и наказал на горе больше не появляться.

Как адепт оказался дома — не известно. Бодхидхарма, встретив, облился слезами и ржал так заразительно, что в соседней деревне крестьяне полопались от смеха. Померли, конечно. Но совсем не обиделись.

Наконец Учитель утёрся рукавом и молвил:

— Тебе ещё повезло, что старец кой-чего другое на лоб не приладил. Тогда, пожалуй, и я помер бы от смеха. Вот тебе волшебное яблоко, съешь немедля!

Хакуин поспешно набросился на фрукт. Однако не успел и половины слопать, как его голова почему-то оказалась в штанах. Бодхидхарма аж зашёлся смехом — упал на землю и катался, держась за брюхо. Когда от ржачки уже свело судорогой челюсти, он из последних сил щёлкнул пальцами, и Хакуин опять стал похож на человека.

На лице адепта не отражалось ровным счётом ничего: ни злости, ни обиды, ни разочарования. Он был спокоен, как танк. Только заметил невозмутимо:

— Хы. Да разве ж это супер-пупер? Фигня-я-я…

Баечка