Баечка

Хакуин сидел на берегу моря и пел старинную грустную песню:
Солнце встаёт над рекой Хуанхэ,
Китайцы в поле пошли-и-и,
Горсточка риса в правой руке,
А в левой ки-и-и-парис…
— Кончай ныть, — вяло буркнул рыбак. Его тоже разморило на полуденном солнце, и глядеть на бесполезный поплавок совершенно не хотелось.

— Да пошёл ты, — так же вяло отмахнулся адепт.

Типа поговорили.

К вечеру стало совсем душно. Воздух прямо-таки плавился и с трудом проникал в организмы всех живущих в округе. Однако вскоре небо сильно потемнело, намекая на скорую грозу. Ждать долго не пришлось. Уже через пару минут с южной стороны моря к берегу стремительно неслась приличных размеров туча, намереваясь всё тут хорошенько оросить, пострелять молниями, ну и туда-сюда.

Хакуин молча наблюдал сие творение природы, не зная: сразу начать материться или обождать. Охладиться, конечно, не помешало бы, но вот гром и молнии — это не всегда приятно.

Рыбак предпочёл благополучно смыться восвояси, и Хакуин остался на берегу совершенно один. Более того, теперь он являлся самой высокой и единственной точкой на несколько километров вокруг и справедливо рассудил, что хоть одна-то из молний обязательно тюкнет по темечку. Он нисколечко не боялся. А чё бояться-то? Даже прикольно будет. Глядишь, так и в Нирвану плюхнешься ненароком. Всяко ведь бывает.

Из пещеры высунул нос Учитель. Поглядел на адепта, покачал головой, но ничего говорить не стал. Пусть перебесится человек.

Шторм налетел с воплями и свистами, как банда кочевников. Вокруг адепта молнии сыпались веером, но ни одна его почему-то не задевала. Хакуин даже руки раскинул в стороны, но всё напрасно.

— Чё за ботва? — нахмурился адепт.

Тут прямо с неба так свирепо окликнули, что Хакуин рухнул на пятую точку от неожиданности.

— Ты что ж, поганец, делаешь, а?! Жить надоело?!?

— Тык эта… А чё я-то сразу? — поспешил спрятать руки в карманы Хакуин.

— А вот я те сейчас уши поотрываю напрочь, тогда поймёшь. Пшёл вон отседа!

Хакуин поспешил укрыться в пещере, а пока бежал, то украдкой поглядывал наверх. Но ничего кроме иссиня-чёрных туч не смог разглядеть. В пещере Учитель мирно дремал у камина, посасывая старинный чубук — подарок гетмана. Один глаз, как всегда, был открыт и наблюдал Пустоту, а другой беспробудно дрых. Хакуин осторожно потряс Учителя за рукав, чтобы тот его спросонок не порубил невзначай в мелкий фарш, и спросил:

— Скажи, Учитель, почему меня молнии не тронули?

— А на кой хрен ты им сдался? У них, чай, и без тебя забот хватает.

— Не, ну правда. Я же и руки подставлял, а они убегают. Да ещё голос этот жуткий.

— Голос?

— Ага. Пообещал уши оборвать.

Учитель утробно заухал, обозначая тем самым что-то вроде смеха. Потом дунул в лицо адепта ароматным дымом и отвесил звонкий подзатыльник.

— Тормоз ты, Хакуин. Это ж дядька Черномор был! Скажи спасибо, что не испепелил без остатку. У него это не заржавеет.

Хакуин почесал озадаченно загривок.

— Так вот я и не пойму ни хрена, чего это он меня так просто отпустил?

— Всему своё время, голова садовая. Была б нужда — укокошил бы, не спрашивая.

— И чё, вот если я сейчас с обрыва сигану, а срок мой ещё не подошёл, так мне ничего и не будет?

Бодхидхарма долгим, изучающим взглядом окинул ученика с головы до ног, сплюнул в урну и сказал:
— Нет предела разуму, как нет и предела безумию, но постичь сию беспредельность не дано живущим в мире. Сгоняй-ка, брат, лучше за куревом.

Баечка