Баечка

Однажды Хакуин медитировал на берегу океана, сидя на огромном валуне. Солнце едва всходило в какой-то мутной дымке, словно и не рассвет был вовсе, а что-то невнятное. И хоть ветер дул совсем слабый, но вода повсюду рябила, отчего смотреть на неё было неприятно. Хакуин пытался сосредоточиться на Пустоте. Получалось это довольно плохо. Какое-то неудобство душевное заставляло все мысли упрямо сводиться к одному — смыслу его никчемной жизни. Именно так — никчемной. Почему он так решил, как раз и было не ясно. Это сильно удручало адепта, и слезы наворачивались на покрасневшие глаза, готовые прорваться в любой момент.

« — Что ж за бодяга такая? — думал он, — Вот начинается новый день. Не самый кайфовый, пожалуй. Буду я сидеть в палатке, вылупившись в стену. Учитель мож зарулит, да вякнет что-нибудь заумное. Пожру чего-нибудь в обед. Ну, посплю мож чуток. Потом опять буду в стену лупиться. И закончится этот день так же, как и вчерашний. И чё? Какой во всём этом прок? Утром проснулся, вечером заснул, и так всю жизнь. Бляха, как же всё это скучно и неинтересно! Неужели только вот для этой хрени я и родился?».

Ну, и далее в таком же духе.

Бодхидхарма следил за ним из своей пещеры посредством мудрой дальнозоркости и не вмешивался. Пусть. Ну, заглючило человека, что тут поделаешь. Со всяким бывает. Сам должен решить свои траблы. Не маленький, поди.

Ближе к обеду к берегу подплыли русалки и стали соблазнять адепта пышными формами. Раньше это сильно его смущало, и он убегал с матюками и красным от стыда лицом. Но сегодня Хакуин смотрел на красавиц равнодушно, словно и не видел. Девушки ещё некоторое время покружились в замысловатом хороводе, сверкая влажными прелестями, но тщетно — монах ни чем не отличался от камня, на котором сидел. Уплыли.

Потом ещё дядька Черномор пришвартовался на новой яхте. Ещё издали грозился утопить и скормить акулам за то, что так неучтиво отнёсся к его племянницам. Хакуин и его не заметил. Черномор был не дурак и сразу понял, что колбасит адепта не по-детски. Не стал топить и скармливать. Только вздохнул тяжко и рукой махнул. Потом выплыл на серёдку океана и яхту утопил нафиг. Надоела она ему чё-та сразу.

Вот уже и вечер наступил, а Хакуин всё сидит на камне и смотрит вдаль бездумно. В прострации человек, понимашь. Тут за спиной кто-то кашлянул негромко. Адепт обернулся с кислой миной и увидел старого индейца. Тот курил длиннющую трубку, щуря оба глаза от едкого дыма, и слегка притоптывал левым мокасином, словно танцевал на месте.

— Тебе чего? — грубо спросил адепт.

— Да мне-то ни хрена не нужно. А вот ты, бездельник, сидишь тут весь день и индульгируешь, как распоследнее чмо!

— Да ладно, мужик. Я те не Карлос какой-нить. Нечего меня тут парить всей этой фигнёй про безупречность. Мне и своего Учителя выше крыши. Вали давай, куда шёл.

— Был бы ты Карлос, я б с тобой и разговаривать не стал. Дал бы по шеям, и все дела. Но ты, чувак, не из моей сказки, а потому неинтересен мне.

— Дык чё тогда пристал!? — воскликнул Хакуин в гневе.

— Ты мой камень занял, а мне он срочно нужен.

— Да пошли вы все! — заорал зачем-то адепт, сплюнул остервенело и почапал спать.

Только отошёл чуток от камня, как вдруг любопытство в нём зашевелилось: зачем это краснокожему камень понадобился? Спрятался за кустиком осоки и стал следить. А индеец забил новую трубку, засмолил от уголька из тыковки, да ка-а-ак пошёл отплясывать на камне что-то дикое. Только перья замелькали быстро-быстро. Вдруг что-то грохнуло негромко и старик исчез, а с ним и камень. У Хакуина вытянулось лицо от такой наглости. Постоял как дурак минут десять и с обидой в голосе произнёс:

— Вот гадство. Теперь и камушек любимый спёрли. Уроды, блин!

Совсем расстроенный отошёл.

Баечка