Хакуин глянул на градусник за окном и нахмурился: красный столбик упорно полз вверх, видимо, намереваясь выскочить совсем из тонюсенькой трубочки. Что-то нехорошее заворочалось в памяти адепта. Что-то связанное со ртутью и её пагубным влиянием на молодой организм. Он опасливо оглянулся в поисках Учителя. Тот невозмутимо выколачивал пыль из старинной широкополой шляпы, имея веское желание пойти прогуляться.

— Однако лето началось, — молвил он со знанием дела.

— Ага, жарища — градусов сто! — выпалил Хакуин.

— Ну, это ты, братец, загнул. Сто не бывает.

— Да у нас градусник скоро лопнет нафиг, а ты говоришь, не бывает.

Бодхидхарма прилип носом к стеклу и воззрился на предмет спора. До верхней пупочки не хватало совсем чуть-чуть. Он почесал затылок, примерил шляпу (самый ништяк!) и звонко отвесил ученику подзатыльник.

— Нехорошее ты слово, Хакуин! Нету в тебе никакой полезной смекалки. Ну-ка живо сгоняй в хозмаг и купи термометр от г-на Фаренгейта. Там делений гораздо больше.

— Фарен… что?

— А поворотись-ка, я на твоём бритом затылке сейчас записку напишу продавщице. Она поймёт.

Надев сандалии, Хакуин опасливо высунул нос из пещеры. Солнце жарило прилично, хотя и не увлекалось слишком. Для большинства обитателей Поднебесной — в самый как раз. Лето — оно и в Африке лето. Чего уж тут. Птицы, оттрубив утренний концерт, вовсю занимались хозяйством и готовились к приёму пополнения. Всевозможная пернатая мелочь, типа: мухи, осы, пчёлы и слепни носились как ополоумевшие, высунув языки и часто-часто дыша. В своей суете они очень походили на горожан, вечно куда-то спешащих. В противовес им по земле неторопливо топали жуки и улитки, а также флегматичные дождевые черви, которые вообще никогда и никуда не торопились. Они-то прекрасно знали, что всё когда-нибудь достанется им.

Адепт на всякий случай накинул старый узбекский халат и выпил пять пиал зелёного чаю. Так научил его один аксакал заезжий.

Пока пилил в лавку, стало совсем невмоготу. Халат прилипал к телу, заставляя адепта немилосердно чесаться, а кургузый картуз так и норовил впиться в череп, словно сырая шкура верблюда. Видя такое дело, Татхагата сжалился над бедным адептом и помыслил о прохладном озере. Последнее мгновенно материализовалось прямо перед носом Хакуина и теперь манило свежестью и неземным блаженством.

Адепт опасливо подошёл к воде, всё ещё полагая, что это мираж, рождённый его расплавленным мозгом, скинул сандаль, пощупал воду пяткой и уже через мгновение плыл как заправский спортсмен, шумно и весело отплёвываясь. Кроме него в чудесном озере не было ни души. Даже рыбы не плескались, а на дне, которое было прекрасно видно сквозь толщу воды, не произрастало ни одного растения. От всеобъемлющего счастья и восторга Хакуин даже не матерился а только выкрикивал невнятные звуки, больше похожие на вопли сумасшедшего.

Эдак он плескался и плавал аж до захода солнца. Когда же сил на вопли и купание не осталось вовсе, он выполз на берег, растянулся на остывающем песке и произнёс только одно слово:

— Кайф!

— Определённо, — заметил Бодхидхарма, неслышно нарисовавшийся из Пустоты. — Сансара иногда чертовски хороша!

— Ага, чтоб я лопнул! — ощерился Хакуин от уха до уха.

— Всему своё время…

Лето вступило в свои права и отдавать их пока никому не собиралось.

Баечка