Баечка

Как-то к Бодхидхарме прислали из города партию свежеобритых адептов для срочной переподготовки из кришнаитов в нормальных человеков. Самым отъявленным пригрозили альтернативой армейской службы. Учитель нарадоваться не мог. Давно он салаг не обучал чему-нить полезному. Хакуин вон уже и в Пустоту сам порой заглядывает, да и о премудростях всяких порассуждать любит. Чему его учить ещё? А тут такой богатый материал. Ну, конечно, увлёкся. Почитай с утра до ночи вразумлял новобранцев, поучая основам дзэна и гоняя их в хвост и в гриву по самодельной полосе препятствий средь огородов и жгучей крапивы. Кое-кто из молодёжи даж скрипел зубом и думал, что в армейке было бы легче. Наивные.

Хакуин вначале никак не относился к сему делу. Ну, прислали и прислали. Пофигу. Главное, его не трогают и к работе излишней не привлекают. Он даже ходил по двору с каменным выражением на лице, всем своим видом показывая, что он тут круче любого дембеля и вообще почти Будда.

Только вот по прошествии энного количества недель, стал Хакуин замечать, что Учитель как-то вроде забыл про него. Он и раньше, бывало, запирался в пещере своей надолго и совершенно не обращал внимания на вопли адепта, когда тому он срочно был нужен. Но тут что-то жгучее и неприятное зашевелилось в душе ученика. Он уже давно заметил, что Бодхидхарма особо благоволит одному юному новобранцу и подолгу с ним беседует на какие-то философские темы. Хакуин явно не догонял, о чём таком умном они беседуют каждый вечер после ужина. Пытался подслушивать, но ни фига не понял. Было похоже на бред:

… — Что же достойно настоящей заслуги?

— Чистота и мудрость, обретаемая в окончательном просветлении, когда тело и собственное «я» пусты и покойны.

— Каков же основной принцип святости?

— Есть только Пустота и никакой святости.

— Что же тогда передо мной?

— Мне это неведомо…

И в таком духе. Порой казалось, что это они специально так прикалываются над бедным адептом, считая его тормозом и недалёким человеком. Злость и негодование тогда просыпались в душе адепта. Хотелось прийти ночью и устроить умному ботанику натуральную тёмную. Да только ночевали новобранцы кучкой в общей пещере. Могли и побить крепко. А потому Хакуин заперся в своей палатке и копил злобу на всех и вся, вспоминая порой, как здорово было, когда Учитель обучал всяким премудростям только его одного. В такие мгновения на глаза накатывали слёзы, и в груди так что-то сжималось, что хотелось реветь не переставая.

Наконец Хакуин не выдержал и прибежал в пещеру во время утренней медитации с перекошенным от обиды и гнева лицом.

— О, Учитель, чтоб тебя! — воскликнул адепт, — Ты видимо позабыл про доброго Хакуина?! Чтоб ты провалился со своими новыми учениками!

И зло хлопнул камнем.

Потом Хакуина носило по свету лет пятьсот не меньше. Он и у даосов пожил какое-то время, пытаясь отлить свою пилюлю бессмертия. Да чё-та видимо не так смешал. Бабахнуло на всю деревню. С верхушки Линьшаня даже несколько деревьев вековых посносило. Даосы не обиделись, конечно, но настоятельно попросили проваливать, пока цел. Потом его занесло в Россию, и он долгое время подвизался в некоем заброшенном монастыре. Там всё очень было странным. Древний старец почти ничему не обучал адепта, а только заставлял работать с утра до ночи, а ночью молиться, стоя на коленках. И оттуда Хакуин сбежал. Далее он смутно помнил, как бомжевал по большим городам, тусуясь на помойках и в трущобах мегаполиса. В Питере, правда, понравилось больше, чем в Москве. А потом его приморозило лютой зимой в глухой деревеньке без названия, и адепт посчитал, что уже помер. Да видать ошибся чуток. Ага! Очнулся возле смутно знакомой пещеры, смотрит осоловело: стоит перед ним розовощёкий Бодхидхарма и глаз щурит хитро.

— Ну что, приятель, поколесил по свету? Ну, и где жить лучше?

Хакуин вначале даже не понял, на каком наречии это прозвучало. Хотел ответить матерно, однако язык не слушался. Промычал только что-то неразборчиво. Пришлось Учителю отмачивать его в бочке с «Ванишем», потому как вонял адепт ну просто неприлично. Пока Хакуин пускал пузыри, сидя в бочонке, в памяти его стали понемногу всплывать давние воспоминания. Не все, конечно, но Учителя он таки вспомнил. Ага. Вынырнул из пены розовой и спрашивает:

— А скажи, о Учитель, не было ли у тебя другого любимого ученика?

— Да ты ж мой единственный ученик! — удивлённо воскликнул Бодхидхарма.

— А как же те, ну, кришнаиты которые?

Бодхидхарма наморщил лоб, пытаясь вспомнить, о ком речь, но так и не просёк.

— Ты это о чём?

— Ну, как же! Я ведь помню, как ты взял на обучение из города группу новобранцев и занимался с ними постоянно, особенно с одним умником, забыв обо мне вообще.

И тут Бодхидхарма неожиданно ухватил Хакуина за пятку и кинул на вершину тысячелетней сосны. Адепт даже вскрикнуть не успел, как оказался в Пустоте. Огляделся испуганно. Учитель сидел в лотосе на призрачном облаке и улыбался:

— Ты глуп, Хакуин. У меня не может быть других учеников, потому как это твой мир. Всё в нём решаешь ты сам, видишь только ты сам и осознаёшь всё это ты, а не кто-то другой. Для других нет твоего мира. У них, у каждого, свой собственный. И у меня тоже. Будь собой!

Также неожиданно всё закончилось, и Хакуин пребольно шмякнулся оземь, не удержавшись на верхушке дерева. Встал, потирая ушибленный бок, покачал головой и заметил:

— Как бы там ни было, а земля всё одно твёрдая.

Бодхидхарма только улыбался.