Баечка

Как-то раз Хакуин простудился конкретно: нос заложило, в ухе кто-то кувалдочкой стукал непрестанно, глаз слезился, и вообще всё тело ломило нещадно и бросало то в жар, то в озноб. Сидит адепт в палатке своей, завёрнутый в одеяло, и с тоской наблюдает в окошко, как народ веселится и тащится, потому как лето на дворе. Завидки берут, понимашь. Тоже хочется и в речку прыгнуть, и на солнышке пожариться. А запахи! Какие замечательные летом запахи! А шнобель, подлец, даж дышать не хочет, не то, чтобы нюхать. Вот ведь засада!

День просидел Хакуин в палатке, другой. На третий стал замечать, что мир сузился до звона в ухе и желания сжаться в комочек. И чтоб тепло было со всех сторон, и чтоб не болело больше ничего. Все другие желания-нежелания словно испарились. Вот, вроде, совсем недавно хотел мопед новый, а уже не хочется чё-та; хотел язык какой-нить полезный изучить — тоже заглохло; хотел соседу в ухо дать за то, что скамеечку у дома стырил — наплевать стало. И так во всём. Чего бы не всплыло в затуманенном мозгу — всё казалось скучным и таким далёким. А вот звон в ухе — вот он, рядом. Изводит, собака, уснуть толком не даёт. По ночам не сон и не бодрствование — бред какой-то бестолковый. Утром встаёшь ещё более усталый, чем вечером. Вот хоть ложись, да помирай нафик.

Учитель тем временем свалил в незнакомую Пустоту на неопределённый срок и явно не наблюдал адепта посредством мудрой дальнозоркости. Так бы давно вылечил конечно. Оставалось только одно средство — добраться как-нить до местного фельдшера и попросить микстуры полезной. Едва сандалики нацепил Хакуин. Так его бедного плющило и колбасило не по-детски. А уж как до лекарни добрался и под пытками не вспомнил бы. Ага. Однако дошёл.

Доктор был как всегда вусмерть пьян. Ну, натурально! А что ему ещё оставалось, ежели пациентов было тьфу, а медсестричек никто из города не слал? Вот и протирал он внутренности спиртом, чтоб, значит, инфекция какая не завелась. Увидев болезного адепта, мастер клистирных трубок весело вскричал:

— Ха! Вы таки гляньте: натуральный tonsillitis vulgaris!

— Не надо матом, — попросил Хакуин вежливо и на всякий случай поднёс кулак к сизому носу лекаря.

— Сам ты нерусский! — обиделся фельдшер, и даже отворотился на своём табурете крутящемся.

— Слышь ты, кончай стебаться, не видишь — худо мне. Ща вот помру тута, и станет тебе стыдно совсем.

— Ладно, болезный ты мой пришелец. Не лечи! Я сам кого хошь залечу. На-ко сожри вот этих таблеток горсть, да вот этой гадости потом будешь глотать по три ложки перед жрачкой. Мож и не сдохнешь.

Терять Хакуину всё равно было нечего, поэтому он не стал дожидаться и смолотил всё разом. Доктор посмотрел на такое безобразие, махнул рукой, да на всякий случай сунул адепту в карман таблеток от поноса. С тем и расстались.

На удивление всё быстро пришло в норму у Хакуина. Ага! Только до дому добрался, как тут же его и пронесло. Да с таким ускорением реактивным, что последние метры до палатки летел как сокол в атаке. Штаны, конечно же, испортил. Но зато наутро вскочил огурцом-молодцом, словно только народился на свет Божий. Выбежал из палатки в одних трусниках семейных, зарядочку сделал быстро и заключил:

— Эх ты, ёпарэсэтэ! Жить-то — до чего же хорошо!!! И зачем только помирать собирался? Дурак, чесслово!