Баечка

Как-то поздней осенью Хакуин сидел в своей палатке и смотрел в окошко. На улице поливал нудный дождик, и настроение у адепта было соответствующее. В голове порой тягуче проплывала мысль, что всё прах и когда-нибудь также покроется прахом. А посему — на кой хрен вообще дёргаться? Листья с деревьев давно уже осыпались. Настало время слякоти и кромешной темноты по ночам. Учитель задвинул вход в пещеру камнем и наказал не беспокоить его до самого Нового года. Туристы тоже схлынули разом, отчего в поселении стало совершенно безлюдно, будто вымерли все.

Вот, казалось бы, сиди да медитируй себе на здоровье, умишко беспокойный от мыслей суетных очищай, благо никто не беспокоит. А вот чё-та и не медитируется ни фига. Будто ватой башка набита. На всякий случай съел чего-то. Не помогло. Жалко стало себя аж до слёз. Сидит Хакуин на циновке у помершего телевизора и носом шмыгает ежеминутно.

Тут вдруг кто-то прям без стука завалил в палатку и с матюками рухнул оземь, споткнувшись о брутальные зимние валенки адепта. Глянул Хакуин вскользь на гостя непрошенного, да и заорал от испуга, потому как пришелец сильно смахивал на ожившего трупа. Натурально: весь в земле, драных лохмотьях взаместо одёжи, глазищи вылупил дико и воняе-е-ет — аж нос свело. Окинул, значит, взором безумным помещение, чайник увидал, да и припал к посудине, шумно хлюпая. Выдул всё разом. Сидит, дышит тяжко и какие-то знаки руками подаёт адепту. Мол, не серчай, добрый человек, сейчас всё объясню. Прокашлялся и говорит сипло:

— Прошу прощения, мил человек, за вторжение моё неуместное. Тока вот задубел я порядком. Позволь у тебя погреться чуток?

Хакуин уже отошёл от испуга, с интересом разглядывая странного гостя. На вид ему было лет тридцать с небольшим, невысок, сильно худ, отчего сразу на нежить показался похожим, и длинные волосы, стянутые сзади в хвост. Явно городской, судя по повадкам. Адепт заново налил в чайник водицы, поставил на огонь и предложил гостю пару лепёшек рисовых, на которые сам уже глядеть не мог. Тот не стал привередничать — срубал пайку в один момент. Ещё чаю горячего навернул пять стаканов сверху. Отмяк чуток, лицом повеселел. Вздохнул протяжно, да и говорит:

— Спасибо тебе, добрая душа. А то ить я и взаправду чуть кони не двинул в этой кутерьме.

— Как так? — не понял Хакуин, — Ты ж вроде не больной кажись.

Гость усмехнулся криво:

— Это как посмотреть. Если с точки зрения психиатра, то я — законченный шизик. Я ж только что из могилы вылез!

У Хакуина снова дыхалку спёрло от испуга. Да неужто, и впрямь зомби к нему в гости пожаловал?

— Да ты не шугайся, — успокоил его пришелец. — Живой я, не вурдалак какой-нить. Это просто техника такая. Кастанеду читал?

Хакуин помотал головой.

— А-а-а… Ну, чтобы долго не объяснять, короче — это типа твоих медитаций, только круче: закапываешься в земелюшку, аки трупп, и лежишь там некоторое время. Очень интересные состояния случаются. А уж сознание очищается, вообще будь здоров как!

— Чё, правда? — недоверчиво спросил адепт.

— Зуб даю!

Хакуин зябко поёжился. Представилось ему, как это — лежать в земле зарытым, вроде живой ещё, а вроде и нет. Бр-р-р… Жуть какая. Вот когда они зимой с Бодхидхармой в сугробе мёрзли, так там хоть светло было, да и в компании всё же легче. А тут один, в земле сырой, червяки опять же кусаться пробуют. Дикость какая-то.

— Ну, и как оно? — спросил Хакуин. — Очистил сознание-то?

— Да фиг его знает, — рассмеялся гость. — Я же только две недели там провалялся. А тут ливень этот начался. Меня натурально затапливать стало. Какая уж тут практика. Задубел как цуцик. Время не подходящее выбрал. Буду лучше летом пробовать.

Согрелся гость, поблагодарил, да и ушёл своей дорогой. А Хакуин достал дневник, подумал чуток, карандашик помусолил и записал:

«Сегодня приходил в гости покойник. Живой ещё, правда. Выпил чаю, много. Явный псих. Когда помру, попрошу меня кремировать. Чё-та в земле валяться расхотелось…».