Баечка

Пастух вернулся в свой дом в лесу,
Быка не видно, а сам человек не думает вставать,
Солнце уже высоко, а тот всё отдыхает,
Его кнут и верёвка висят в пустом доме.

Гоань Шиюань.

Сашка открыл глаза. С минуту он бездумно смотрел в потолок своей комнаты. В самом углу сидел маленький паучок. Сашке показалось, что тот грозит ему кулаком. Чушь какая. Сашка улыбнулся. В комнату лился широкой полосой солнечный свет, намекая на замечательный день. А какой сегодня день, кстати? Сашка призадумался. И тут его прошиб холодный пот. Что? Как? Почему он тут?

Он скатился с кровати и чуть не рухнул на пол. Ноги предательски дрожали. В памяти словно открылся широченный люк и все события последних дней разом нахлынули на него. От ужаса Сашка нырнул обратно под одеяло и забурился головой под подушку.

— Этого не может быть! Это всё сон! Сон!! Сон!!!

От страха захотелось выть. Он зубами вцепился в потрёпанный матрас, судорожно сглатывая пересохшим горлом. Трясло его так минут десять. Потом немного отпустило. Но вылезать из-под одеяла не хотелось. Почему-то казалось, что стоит только высунуться наружу, как увидишь психушку с её обитателями, такого же чокнутого японца или ещё хуже — чёрную и страшную пустыню. Все эти воспоминания вертелись сейчас перед ним, как сумасшедший калейдоскоп и казались более реальными, чем вот эта самая кровать и погрызаемый тюфяк.

Но вечно это продолжаться не могло. Он чуть приподнял одеяло. Ничего необычного. Просто его комната. Он сел на кровати. Солнце продолжало светить в окно. На кухне весело болтала по радио какая-то сопливая девица, а во дворе было слышно, как шоркает своей метёлкой бабка Матрёна. При этом она привычно покрикивала на бездомных кошек и собак, чтобы те не путались под ногами. Всё как всегда. Он подошёл к окну. Вон его «копейка» стоит напротив. Вот бабка Таня и бабка Маня торчат с утра на своей скамейке и перетирают чьи-то кости. А вон и Степан ковыляет по дорожке. Степан!!! Сашку словно кипятком обожгло. Он резко подхватился, кое-как напялил штаны и футболку и выскочил на улицу прямо в стоптанных шлёпанцах.
Читать полностью »

— Бардо Тодо-ол! Бардо Тодо-ол! Свежий номер! Специально для отъезжающих на Тот Свет!
— Почём?
— Три рубля.
— Чё так дорого?
— Стыдись, странник, это ж билет в жизнь Вечную! А ты: до-о-орого. Дешевле только у Харона. Оно тебе надо?

… Прошло почти миллион лет. Слабо мерцающее марево плыло над чёрной пустыней, больше похожее на замороженную пыль. На горизонте неестественно-синее небо почти сливалось с тёмным песком. Вокруг не слышно было ни шороха. Даже обычного в таких случаях звона в ушах не было.

«— В каких таких ушах? Что это такое?».

Дух медленно брёл сквозь зыбкое пространство и вдруг резко остановился.

«— Что это сейчас с ним такое произошло? Когда сейчас? Что это значит?».

Странно, он не мог вспомнить, что означают эти мелькания. Ничто вокруг не могло хоть как-то стать причиной случившегося. Он наблюдал этот незатейливый пейзаж уже целую вечность. Но ведь что-то же сейчас произошло. Это что-то было совсем рядом. Но зачем? Откуда?

Дух растерялся, не зная, что делать дальше. Опустившись на тускло отсвечивающий песок, он стал беспокойно осматривать горизонт, чувствуя, что это Нечто появилось оттуда.

Прошла ещё пара десятков тысячелетий и Дух стал замечать, что мелькание, которое он воспринял, как нечто постороннее, есть ни что иное, как он сам. Это появлялось и исчезало где-то в его Сущности. Через некоторое время он осознал, что это его мысли. Слово было таким древним, что смысл его не мог проявиться даже в виде намёка. Но Дух точно знал — это его мысли. Они были раньше. Задолго до того, как он оказался здесь.

Оказался?! Что это значит? Он был тут всегда! Это без сомнений. Но тогда откуда берутся ТАКИЕ мысли?

Он в отчаянии обратил взор назад. Ничего. Такая же ровная и мрачная пустыня. Почему мрачная? Она всегда была такой. Вернее никакой. Дух точно знал, что кроме него тут никого нет. Да и вообще нигде никого нет. Во всей вселенной, которая и есть эта самая пустыня, никого больше нет и быть не может. Так было всегда.

Осознание, словно из плотно закупоренной банки, стало медленно просачиваться наружу. Дух молча созерцал это новое движение внутри него и с удивлением открывал нечто необъятное и грандиозное. Будто кто-то невидимый выдернул пробку из Ничего, и это Ничего оказалось Всем.

Дух, конечно же, не мог принять Это. Оно мелькало всё быстрее и быстрее, создавая невообразимый гул, и так же внезапно закончилось. Кругом повисла тишина. Но это уже была совсем другая тишина. Со звоном и ощущением наполненности.

Дух поднялся с песка и, впервые за столько веков, ощутил себя отделённым от этой пустыни. Более того, он почувствовал, что имеет некий объём. Бесформенный, конечно, но всё же отдельный. Когда-то так оно и было. Только он об этом забыл. Забыл? А что такое — забыл? Если забыл, значит до этого помнил. Помнить! Вот оно, это слово! Он помнил. Но не сейчас. Сейчас это лишь пробуждалось в нём. А самое главное — он знал, что это случилось не просто так и не само по себе. Кто-то появился в его мире. Он ощущал это каждой своей самой захудалой эманацией. О! Эманация. Хорошее слово. Слово! Он знал раньше слова!!! Точно. Эти мысли, что рождались в нём. Они назывались раньше разными словами. Только он ничего о них не помнит. Как жаль.

Читать полностью »

Лежат на поле боя два мёртвых воина. Один спрашивает другого:
— Как думаешь, Акура-сан, Будда придёт за нами или как?
— Думаю, не придёт.
— Почему, Акура-сан?
— А зачем мне приходить? Я и так здесь.

— Куда так много?

— Боеприпаса много не бывает. Давай, ещё строгай.

— Не могу больше. Все руки уже в волдырях! У тебя чё, нет ножика поострее?

— Есть, но я тебе его не дам.

— Почему это?

— Мал ещё.

— Ну, ни хрена себе корки! — обиделся Сашка, — Как на войну — так можно, а как ножик дать — так мал ещё. Ну ты, О-нами, даёшь, в натуре!

— Да пошутил я! — рассмеялся японец, — нет у меня больше ножиков острых. Я пока тебя ждал, целый воз стрел нашоркал. Вот и затупил почти всё железо. Только мой меч ещё острый, но его я никому не даю. Сам понимаешь.

— Так я и говорю: хорош уже строгать. Нам этого добра хватит на три атаки и десять контратак.

— Эк ты заковыристо выражаешься! Контрата-а-аки. Это чё такое?

— Ну, не знаю. В кино слыхал. Наверное, это когда терять уже нечего, то ломятся в бой напролом.

— А! Так это «Банзай» по-нашему. Не, нафиг. Мне так не нравится. Это только психи так поступают. Мы врага хитростью возьмём. Ладно, пошли жрать. Обед уже.

На этот раз Сашка нарисовался прямо на куче стружек, которую успел соорудить японец. Ни грома, ни молнии — просто появился с удивлённой физиономией и всё. О-нами даже спрашивать не стал, где тот шлялся. В колдовские дела он не любил вмешиваться. Только кивнул и молча сунул короткий нож, указав на заготовки стрел. Сашка с радостью взялся за работу, вспомнив, как в детстве любил строгать перочинным ножиком всякую деревяшку и скамейки в парке в том числе. Но после нескольких часов работы руки горели от мозолей и радости заметно поубавилось. Когда О-нами объявил обеденный перерыв, Сашка с облегчением вздохнул, со скрипом поднялся с кучи стружек и стал разминать затёкшую поясницу.

Японец уже что-то жарил на терраске над маленькой масляной горелкой. При этом он постоянно бубнил себе под нос, что должно было означать некую песню. В воздухе поплыл густой аромат приправ, навевая приятные мысли и заранее наполняя рот слюной. Сашка сходил к ручью за домом и с офигенным наслаждением опустил в прохладную воду полыхающие ладони. Аж физиономия просветлела. На дне ручья недовольно зашевелился крупный пескарь, косо поглядывая на оккупанта.

« — И чё этим людям неймётся? Полоскали бы свои грабли в другом месте. Так нет, блин, надо именно тут воду мутить! Уроды, блин».

Сашка с умилением уставился на усатого обитателя ручья и что-то в памяти его всплыло очень похожее. Да! Точно! Ведь совсем недавно он тоже был на рыбалке! Но где? В каком мире? Было ли это на самом деле или только приснилось? Он с тоской посмотрел на свои руки.

— Вот вы чьи, а? Сашки Тарелкина или ещё кого? Кто я на самом деле? Может, меня и нет вовсе, а я всё чего-то дёргаюсь?

Читать полностью »

Сидят в пустыне на гребне бархана Бодхидхарма и Хуэйкэ и смотрят в даль.
— Как ты думаешь, есть там что-нибудь или нет? — спросил Бодхидхарма.
— Где?
— На той стороне.
— Там мы сидим.
— Как это?
— Вот чудак! Так Земля же круглая!

Шёл второй час утренней прогулки. Пациенты разбрелись по парку, не желая попадаться на глаза строгой немке. После ночной гулянки в палате стоял густой смог перегара и табачного дыма. Заведующая аж посинела от злости, когда обнаружила Das ist Unordnung , но конкретных улик не было найдено. Вполне справедливо она полагала, что тут не обошлось без сговора с санитарами. Однако те угрюмо помалкивали и отводили опухшие физиономии. Вован, напротив — как всегда, выглядел бодрячком и невинно улыбался упитанным фэйсом. Даже попытался подмигнуть фрау, но та мрачно стрельнула колючим взглядом и желание подмигивать куда-то улетучилось. Бедной Анне Ильиничне досталось больше всех. Немка отвела её в ординаторскую и долго там отчитывала. Кешка несколько раз подбегал к двери, чтобы подслушать, но его молча выставлял за шкварник медбрат Толик, добавляя вдогонку смачный подзатыльник. Медсестра вышла вся в слезах, сокрушённо качая головой и ни на кого не глядя. После чего заведующая распорядилась всех пациентов отправить на четырехчасовую, вместо двух прогулку, а помещение нещадно проветрить и продезинфицировать.

Мокугай сидел на лавочке и рассеяно смотрел вдаль. Психи к нему больше не приставали, потеряв всякий интерес, а самому вовсе не хотелось с кем-либо общаться. Он никак не мог понять, каким чудом оказался в этом мире, да ещё и в чужой стране. Разобрать бестолковую речь местных аборигенов не представлялось возможным. Он хоть и потомственный колдун и знает массу языков, но это было что-то невразумительное. Особенно короткие и ёмкие слова, от которых исходила определённая сила. Они словно заклинания придавали речам этих людей некую насыщенность и округлость.

Боль от стрел в груди прошла. Да и та была просто фантомной. Мокугай нисколько не сомневался, что случайно реинкарнировался в результате какого-то сложного эксперимента, подробности которого категорически ускользали от его внимания, как бы он не силился вспомнить. Лишь один образ смутно всплывал в памяти — какая-то мрачная, чёрная пустыня. Но что он там делал и был ли там вообще? Может, это всего лишь мираж? Странно, почему он совершенно не помнит своего посмертного существования. Теперь он практически не сомневался, что в прошлой жизни был убит. Но, судя по всему, с тех пор прошло довольно много времени. Он ведь не просто какой-нибудь чмошный крестьянин. Потомственный колдун не может умереть, как обычный человек. У него на этот счёт были свои планы. Видимо, что-то пошло не так. Что-то определённо случилось уже после его смерти. Куда же делась память, будь она не ладна?

Читать полностью »

Как-то император Шунь-цзун спросил наставника Жуманя:
— Слышь ты, нерусский. А ну, скажи-ка мне, сколько тут навозных лепёшек?
— Где?
— Да вот, на моём тапке, понимашь!
— Это не я! Не я это! Зуб даю!

— Сашка-сан! Сашка-сан! Жрать ходи! Давай, давай!

О-нами пинками растолкал заспанного Сашку, примеряясь: не плеснуть ли ему в опухшую физиономию ковшик ключевой водицы. Вид у военного советника был ещё тот. Можно было подумать, что это он, Сашка, засадил вчера целый бочонок сакэ, а уж никак не квасу. Это было странно. О-нами подозрительно оглядел товарища и вежливо попросил дыхнуть. Невероятно! От Сашки несло спиртягой за версту.

— Э-э-э, нехорошо, брат, — покачал головой японец. — Говорил — не пьющий, а сам?

— Да не пил я! — удивился Сашка, хотя сам не мог понять, почему от него так разило.

— Ври больше.

— Я не вру. Мы же вчера вместе кучковались. Я — квас, ты — сакэ свой цедил. Может, квас у тебя такой бодяжный?

— Хрена лысого! Квас у меня самый обыкновенный. Вот пойду сейчас свои бочонки проверю!

— Проверяй, чего там. Я к ним не прикасался.

Через несколько минут озадаченный японец вылез из подвала, ничего не понимая.

— Твоя не врать! Все бочонки на месте. Но где ты мог спиртяги нахлестаться, а? Может, ночью в деревню смотался? Колись давай!

— Да никуда я ночью не шлялся! Тем более, в деревню. Что я, совсем очумелый? Там же прынц этот долбаный окопался. Вот, блин, мне больше делать нехрен, как во вражеские тылы ползать!

Японец, как и в прошлый раз, внимательно заглянул в слезящиеся Сашкины глаза и через некоторое время сказал:

— Ну, блин, колдовское твоё племя! Выходит, что это твоя вторая сущность, которая есть Мокугай, где-то успела нажраться, пока ты спал.

— Ни хрена себе! — возмутился Сашка, — Это что же такое получается? Я — человек с детства не пьющий, а какой-то там Попугай грёбаный в моей шкуре шляется и водяру глушит падла! А всё это долбаное похмелье мне оставил, да? Вот урод! Не, ну я тащусь!

— Куда тащишься? — не понял О-нами.

— В зад! — огрызнулся Сашка и засопел от обиды.

О-нами покачал головой, но ничего не ответил.

А после завтрака он уселся в «лотос» и указал Сашке место рядом с собой.

— Твоя что-нибудь знать о Пустоте?

— А чё про неё знать-то? — удивился Сашка, — Пустота — она и есть пустота, то есть, вообще ничего.

— Э-э, не мешай сопли с мухоморами!

— Это чё, поговорка такая?

— Угу. Моя говорить о Великой Пустоте Воина, а не о какой-то там просто Пустоте.

— А в чём разница? По-моему: где пусто, там и нет ни хрена. Воин ты или дворник.

— Ну, не скажи-и-и. Вот сможет твой дворник с одного маху свалить мечом во-о-он ту сосенку? Или положить парой приёмчиков с десяток других воинов?

— Конечно же, нет! Он же дворник! Зато он их так облает, что мало не покажется.

— Зачем лаять? Он что, собака?

— Да нет. Это выражение такое — облаять. Обматерить значит.

— Ну, для этого Пустота вовсе не требуется. Ты не отвлекайся, ты меня слушай.

— Да слушаю я.

Читать полностью »

Два монаха встретились на пустынной дороге. Один был тхеравадин, а другой — махаянист. Первый спросил:
— Сы да цзе кун?
— Ну, дык ёлы-палы! — ответил второй.
— А ты сам?
— И меня тут нет. Тебе это снится!
— Ага! Тогда получи по роже!

Он тихо лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Странно, совершенно чужая речь. Не англичане и не португальцы. Где он? Что произошло? В голове мелькали обрывочные картинки, не желая сплетаться в одно целое. Может, он был ранен? Ну, конечно! Отряд самураев господина Ямады, чтоб он провалился! Они застали его врасплох, когда он спал под кустом акации, уставший от семидневного перехода. Три стрелы пронзили самое сердце. Это он хорошо почувствовал. Но тогда почему он до сих пор жив? Так не бывает. Может, он всё же мёртв? И эти странные голоса принадлежат самой преисподней?

Мокугай осторожно приоткрыл один глаз. Самую малость. Так, чтобы только удостовериться, что он на самом деле в аду, каким его живописно рисовали христианские проповедники. Но что это? Какая-то гостиница или приют? Он почему-то лежит, привязанный к постели, а рядом толпятся весьма колоритные типы и с любопытством заглядывают ему в лицо. В каждом из них было что-то смутно знакомое. Не может быть! Да ведь это же идзёу — ненормальные. Взгляд у них совершенно бестолковый. Но это не ад, и не рай. Может, чистилище? Но почему он попал именно сюда — в компанию идзёу? Странно, очень странно.

Любопытствующие засуетились, видя, что новенький очнулся и стали весьма громким шёпотом спорить: наш или не наш?

— Охаё годзаимас! — чуть хриплым голосом поприветствовал их Мокугай.

— Опа! Точно — дурик! Держи кардан, братела, — с добродушной физиономией подвалил к постели новенького Вован и протянул пухлую пятерню. — Ах да, извини, тебя ж повязали, как распоследнего урку. Ща поправим. Сестра! Сестра, я тя умоляю! Распакуй новенького, он уже при параде.

Прибежала медсестра Анна Ильинична, всплеснула руками и стала проворно распутывать тугие ремни, которыми был пришнурован больной, аки дурной парашютист. Мокугай ошалело смотрел на всё это действо и не мог поверить, что его тут держат за сумасшедшего. Иначе, зачем все эти ремни? Так только буйных или горьких пьяниц привязывают к чему-нибудь тяжёлому. Но ведь он не сумасшедший! Неужели они не видят!

— Сумимасэн, доко дэс ка боку?

— О даёт! Ты чё, японец?

— Нихон! Нихон!

— Не, чувак, правильно говорить: жапань. Слыхал, может — маде ин жапань? А?

— Нихон! Нихон!

— Вот заладил. Ну, хрен с ним, пусть будет нихон. Тебя как звать то? Как, спрашиваю, звать? Чё, не врубаешься? От, блин! Во, слушай сюда: я — Вован, — при этом авторитет ткнул себя в грудь пухлым пальцем. — Понимаешь? Я — Вован, а ты кто? Ты, ты, да. Кто?

— Вакаримасэн, — замотал головой новенький, — Вакаримасэн.

— Чё, не понимаешь? Ну, смотри, — и Вован стал поочерёдно тыкать пальцем, указывая то на себя, то на других обитателей палаты и называя по именам. Затем он указал на самого Мокугая и вопросительно мотнул головой. Тот, наконец, понял, что от него требуется и, впервые за всё это время, улыбнулся:

— Мокугай. Ватаси ва Мокугай дэс.

— Значит, Мокугай. Прикольная кликуха. Но тут не покатит. Мы будем звать тебя Самурай, идёт? Ты — Самурай. Понимаешь? Ты, да вот ты — Самурай.

— Самураи. Вакаримас! Орэ самураи.

— Ну, вот и познакомились. Жрать хочешь?

Читать полностью »