Баечка

Прискакали как-то хлопцы ко двору султана Баши-Самбалабея-Шестнадцатого и давай сапожищами ломиться в ворота золотого изготовления. Ну… как бы это… дело такое… Короче, султана дома не оказалось, так его старший визирь высунулся:

— Э-э-э! Шайтан вас дери! Чего шумите, а?
— Ага! — хором воскликнули хлопцы, чубы прилаживая и улыбаясь хитро, — Даров, бабай нерусский! Хде батько ваш?
— Вай, да! Не батько, а Великий Султан, да продлит Аллах его годы.
— Один чорт! Куды он на этот раз свалил?

Визирь отчего-то сконфузился и стал мямлить неразборчиво про работу, дачу, совещания и прочие хлопоты султанские. На что хлопцы сильно лбами насупились и погрозили кулачинами пудовыми. Тогда визирь тяжко вздохнул и сдал шефа с потрохами:

— У Василиски он, у Микулишны. В Кострому, значится, укатил, ага.
— От це ж цуцег, а! Нас, главна дело, на войнушку сгоношил, а сам к бабе.

Обиделись хлопцы жестоко. Взяли, да и поели все огурцы в огороде султана. А чтоп знал, гад. А еще все вино из фонтана выдули, да визирю глаз подбили. Тоже чтоп знал. Хотели еще и ворота золотой выделки забрать, да тут Циклоп вышел из амбара и навалял хлопцам по шеям. Пришлось оступить.

Однажды крестьянин по имени Лу Пень подрядился сторожить пшеничное поле. Работа не сложная, но очень ответственная. Птица там, зверь какой чтоб не покушался, да и людишки некоторые чтобы не зарились на чужое добро. Взял, значит, в сарайке дубинку добрую, да дерюжку старую. Уселся посреди поля и принялся службу бдеть.

А пшеница в тот год добрая уродилась. Колышется на ветру, словно море из чистого золота, глаз радует. Колосья шелестят беспрестанно, и слышится в шелесте этом то ли песня дивная, то ли говор чей-то неясный. Потянуло крестьянина в сон. А спать нельзя никак. Кто же охранять добро станет? Терпит Лу Пень, глаз щурит, головой трясёт, а всё одно засыпает. Не смог удержаться, заснул. Свернулся на дерюжке калачиком, да и выпал из мира сего.

Долго ли, коротко ли дрыхнул горе-сторож, а всё ж проснулся. Смотрит — а поле совершенно голое. Ни одного колоска не осталось, одна травка дикая да редкая. И тишина. Такая пронзительная, что слышно, как сердце стучит. Опечалился крестьянин. И не столько о службе своей нерадивой. Жалко до слёз стало, что красота такая исчезла. Вот, кажется, всю жизнь остатнюю просидел бы на поле этом, да любовался бы морем золотистым.

Вдруг смотрит — на краю поля старец стоит. Да такой древний, что из-за морщин и лица не видать. На посох кривенький опирается и смотрит на крестьянина неотрывно. Смутился Лу Пень, подумал, что сейчас его за службу нерадивую корить и поносить станут. А тот всё молчит, да смотрит. Не выдержал крестьянин, сам подошёл к старцу, надеясь прощения вымолить.

Читать полностью »

Когда яркое, летнее солнце только-только всходило над туманной рекой Хуанхэ, старик Пу, чертыхаясь и кашляя, с трудом выбрался из выгребной ямы и в стотысячный раз пожалел, что не приделал к толчку поручни. Глядишь, и не свалился бы в зловонную дыру, оступившись спросонок. Халат был испорчен напрочь. Новый. Только на прошлой неделе паломники подарили. Вот стыдуха-то!

Он быстро переоделся, пока братья Ифу и Шэнсю заливисто храпели в различных тональностях, и, ко всему прочему, издавали целую массу посторонних звуков. Испорченный халат он швырнул в огонь. Отмыть его не представлялось возможным. Тут даже пахучий порошок в ярких упаковках, что тащили из города паломники в качестве подарков, не помог бы. Старик грузно присел на край табурета и прислушался.

Над закопченным очагом пыхтел медный чайник, брызгая на земляной пол крупными каплями кипятка, в клетке надраивал оперение молодой кенар, а в тёмном углу громко суетились мыши — мир просыпался.

— Хр-р-р!!! Ай-ня-ня…. Ням-ням… Хр-р-р!! Ой, бля, не бейте! Ы-ы-ы… Сс…! — завыл со сна Шэнсю.

За воплем послышался звонкий шлепок тапком по лбу. Брат Ифу «приголубил». Всё, как обычно. Такую картину Пу наблюдал каждое утро в течение последних десятка с лишним лет и уже не усмехался, как прежде. Хотя сегодня брат Шэнсю что-то уж слишком тоскливо завывал.

Внезапно с шумом распахнулась входная дверь, и на пороге нарисовался беспутный пёс Шэ. Со спутанной клочками шерсти на пол текли целые ручьи воды, а на морде был написан такой неземной восторг, что любому дураку становилось понятно: Ше живёт в гармонии с миром и безумно хочет жрать. Пу проворчал что-то невнятное, крякнул, схватившись за поясницу, и потащился в ледник.

Пёс остался скромно ждать у порога, зная, что дальше ему хода нет. Только мокрый нос возбуждённо дёргался и жил собственным сознанием, чутко отслеживая все перемещения вкусностей в леднике. Долго ждать не пришлось: из-за перекошенной двери вылетела внушительных размеров говяжья кость. Шэ даже отпрянул в сторонку. В глазах вспыхнули счастливые огни, а пасть просто потекла слюнями на пол. Ухватился покрепче. Кость тянула килограмма на два.

Дверь за ним громко хлопнула вторично.

Читать полностью »

Летим в незнакомой туманности. Я и другая тень. Да, мы тени. Или духи. Это не так важно. Просто летим и поглядываем по сторонам. Ничего примечательного — туман, он и есть туман. Ну, разве что, иногда расцвечивается голубыми вспышками. Это значит, кто-то из наших родился. На Земле или ещё где — кому как повезёт. Мне ещё рано. Я не нашёл ничего, что бы мне понравилось. Мой спутник тоже. Мы с ним почти не общаемся. Я вообще не могу понять, чего он за мной увязался? Давно уже. Хотя о времени здесь говорить не приходится. Его попросту нет. Вот такой прикол: прямолинейное движение есть, а времени нет. Я перестал запариваться на эту тему ещё в пред- предыдущей туманности. Не стоит оно того. Только энергию теряешь.

Мой спутник внимательно на что-то уставился. Слежу за его взглядом — ничего особенного: ещё одна бледная вспышка. Но нет! Не как обычно. Теперь и я это заметил. Она странным образом мерцает. Кому-то никак не родиться? Подлетаем ближе. Так и есть. Сразу трое решили нарисоваться в одном месте. Туго придётся той, которая станет их рожать. Потому и мерцают, что не простое это дело. И чё их понесло? Неужели успели так подружиться? Мы вон с моим напарником даже не разговариваем почти. Напарником?! Это я так подумал? С какой стати? Наверное, совместные усилия этой троицы так на меня действуют. Нужно отлететь чуть подальше. Гляжу, мой спутник тоже шарахнулся в сторону. Ага, давай, давай! А то и тебя туда затянет ненароком. Будет у роженицы уже не тройня, а целый квартет.

Читать полностью »

Сижу на «точке», в очередной раз перепаиваю силовые кабеля и думаю о странной и неуловимой связи между Сонорской пустыней и той местностью под Новгородом, куда мы этим летом часто катались на рыбалку. Нет, конечно же, кактусы там не росли, и востроносые индейцы не косили злобным глазом, пытаясь просечь бестолковые намерения белого el estupido , но вот большие пространства имелись в неограниченных объёмах. Дышалось всегда широко и ненасытно. А вечером — довольный и усталый, с квадратной задницей от долгого сидения на узкой скамейке резинки, выползаешь на берег, небрежно так кивая пожилым дядькам-рыбакам:

— Как рыба? — интересуются.

— Есть децел, — и тащишь из лодки пару полновесных счук кило по два.

— О! Могём!

Чуть смущаешься. Уж кто бы говорил! Сами-то хоть на ржавый гвоздь, хоть в любую погоду и не совсем трезвые, а без улова фиг останутся. Это мне, можно сказать, как новичку в «большой» рыбалке, сегодня повезло. Сидишь на заднем сиденье своей ласточки и откровенно прёшься. Воздух насыщен чем-то таким объёмным и не имеющим названия, но любому понятным. И потом, через довольно продолжительный срок, от подобного воздействия мирового распорядка на отдельный организьм, остаются приятные воспоминания, как о хорошо проведённом времени. Особенно сильно это ощущается по вечерам, когда из-за дальнего холма выплывает не то, что долька, а нехилый такой кусочище Луны и отсвечивает чем-то потусторонним. По берегам широкой реки, то тут, то там стихийно возникают яркие точки костров, и над водой далеко разносятся пьяные вопли эрзац-рыбаков под монотонный попс а ля «ум-ца, ум-ца, тыц, ты-дыц!».

Читать полностью »

Солнце печёт словно на дворе не осень, а самое, что ни на есть, знойное, южное лето. Меня спасает только широкополая шляпа и поднятый до ушей воротник. Хотя шея уже сгорела наверняка. Мазилка от комаров так и жжёт, падла. Терплю. Это того стоит. Я, как говорится, «стою на леща» — посреди широкой реки, на двух якорях, обложившись сразу тремя снастями с кормушками. Место выбирал не абы как: спонсировал меня тут один верзила, указал нужную точку, пройдясь с эхолотом.

— Тут, — говорит, — леща немеряно. Прям тучей стоит.

Ну-ну. Хе! Тучей. Чё-то не похоже на тучу. Даже на облачко не смахивает. Но сижу упорно. Жду. Дядька — рыбак бывалый, зазря врать не станет. Сосед метрах в пятидесяти уже двух вытащил. У меня аж слюна полилась! Каждый «лапоть» на кило тянул, не меньше. Везёт же некоторым. Тьфу, зараза! Чтоб тебя инспекция нахватила. Но, чур меня! Тьфу, ещё раз! Не приведи, Господи.

Опа! Плывёт кто-то. Шизик какой-то. Пьяный что ли? Не хватало ещё всяких алканавтов спасать. Тонуть — вроде не тонет. На морде полнейшее спокойствие. Вот, блин, ко мне ведь плывёт! Сейчас всю оставшуюся рыбу разгонит напрочь. Я внутренне наливаюсь матерным настроением и прикидываю, когда начать вежливо излагать свою точку зрения на его водные процедуры. Только распахиваю варежку — на тебе! — Карлос, самоличной персоной. Его я сразу почему-то узнал, хотя видел лишь раз на довольно смутной фотке.

— Привет, амиго! — говорю без мата и вполне добродушно.

— А, Игорюха, здорово! Как сам?

— Да я нормально. А ты чё тут делаешь? И меня откуда знаешь?

— Да кто ж тебя тут не знает!

( Польщён. Приятно, ёлы-палы!).

— А чё в воду залез?

— Дак случайно! Шеф сказал: прыгнешь в пропасть и всё будет пучком. Ну, я и прыгнул.

— Постой, — возражаю, — ты ведь не тут должен был оказаться. Я же в книжке читал.

— А, — машет рукой, выжимая одежду уже в лодке, — я сам так думал вначале. Да только пропасть та, сволочь, оказалась с двойным дном. Один «я» остался там, у себя дома, а второй «я» до сих пор ношусь по всей планете и выскакиваю то в Африке, то в Антарктиде, а то ещё где-нибудь. Вот, сейчас сюда занесло.

Читать полностью »