Баечка

Чжан Саньфэн сидел на горе Удан и выдумывал очередной приёмчик кунг-фу. К нему неслышно подобрался Бодхидхарма и отвесил звонкий подзатыльник.
— Три сломанных бамбука! — воскликнул Саньфэн.
— Ага. И, типа, он прозрел, да? — усмехнулся Бодхидхарма.
— Да ты тормоз! Это ж название для нового приёмчика. На-ко, получи! Хык!

Сашка валялся в гамаке на балконе и читал «101 дзэнскую историю». Книга была довольно прикольная и не в пример проще, чем та, с которой он начал постигать эту мудрёную науку:

… Hа заре эры Мэйдзи жил хорошо известный борец по имени О-нами — «Громадные волны». О-нами был чрезвычайно силен и хорошо знал искусство борьбы. В схватках наедине он побеждал даже своего учителя. Однако при публике он так терялся, что даже его собственные ученики могли побороть его.

О-нами чувствовал, что ему надо обратиться за помощью к дзэнскому учителю. Как раз в маленьком храме по-соседству остановился странствующий дзэнский учитель Хакудзи, так что О-нами пошел к нему и рассказал о своём несчастье.

— Твоё имя — «Огромные волны», — сказал ему учитель, — Останься на ночь в этом храме. Представь себе, что ты и есть эти огромные волны. Ты больше не борец, который боится. Ты — эти огромные волны, сносящие и поглощающие всё на своём пути. Сделай это и ты будешь величайшим борцом на земле.

Учитель ушел. О-нами сел в медитации, пытаясь вообразить себя волнами. Он думал о самых разных, совершенно посторонних вещах. Но постепенно все больше и больше стал чувствовать себя волнами. Ночь шла, а волны становились все больше и больше. Они поглотили все цветы в вазах. Даже Будда на святыне был затоплен. Перед рассветом в храме не было ничего, кроме отлива и прилива огромного моря.

Утром учитель нашел О-нами в медитации, на лице его блуждала слабая улыбка. Он похлопал борца по плечу:

— Теперь ничто не сможет сбить тебя с пути, — сказал он, — Ты — эти волны. Ты сметешь все перед собою.

В тот же день О-нами выступил в соревнованиях и победил. После этого ни один человек в Японии не мог побороть его…

— Кру-уто. Поторчал чувак всего лишь ночь в храме и всех урыл потом. Что-то не верится, — засомневался Сашка.

К сетке на балконной двери подлетела жирная муха и стала искать прореху. При этом она так громко жужжала, что Сашка поморщился и досадливо крикнул:

— Эй, ты! Обязательно так шуметь, а? Глушитель смени, дура!

Муха не обратила на Сашку ни малейшего внимания и продолжала зудеть, как маленькая кофемолка. Сашка стал размахивать книгой, пытаясь достать зловредное пернатое, но лёжа в гамаке, это плохо у него получалось. Внезапно муха шарахнулась в сторону, громко бзыкнув крыльями по стеклу, и слиняла прочь, включив форсаж.

— Припухла, сволочь. Видать, испугалась чего-то. У-у-у, тварь, — погрозил он вслед кулаком.

Гамак неторопливо раскачивался, убаюкивая и навевая мысли о пользе послеобеденного сна. Сашка положил книжку на нос и постепенно задремал. Ему грезились переливающиеся на ярком солнце морские волны и плывущие по ним дремлющие чайки. У них тоже был тихий час. Невдалеке виднелся песчаный берег. У самой воды сидел крепкий мужик и толстой связкой вожжей шевелил море. При этом вид у него был предельно сосредоточенный и весьма серьёзный. Сашка каким-то макаром приблизился к нему и с любопытством спросил:

— Чего, дядя, творишь?

— Моя твоя не дядя, однако, — сурово ответил мужик.

« — Китаец что ли, а может и японец. Хрен их разберёшь», — подумал Сашка, а вслух сказал:

— Уговорил, нерусский. Не дядя, так не дядя. Мне лишние родственники тоже ни к чему. А что это ты, всё-таки, делаешь, а?

— Не мешай моя, однако. Не видишь — моя занят?

— Да вижу я. Только ни хрена не пойму. Опа! Постой-ка. А может ты этот, как его, Балда, что чертям покоя не даёт?

— Сама твоя балда! Моя Учитель сказал: шевели волнами и будешь круче всех. Понял?

— А-а. Так ты этот, «О-нами — крутые яйца» что ли?

— «Громадные волны», — укоризненно поправил Сашку мужик.

— А, ну да. Волны. А чего тут сидишь? Пошёл бы кому-нить фейс начистил.

— Сразу не могу. Моя должен силы набраться.

— А мне можно? — спросил Сашка.

— На, держи.

О-нами отстегнул от своей связки несколько вожжей и протянул их Сашке. Тот с усмешкой взялся за пучок и тут же выронил два упругих шнура. Оказалось, что удержать их не так то просто. Выскочившие концы пребольно щёлкнули Сашку по физиономии, а остальные рвались в руках, словно на другом конце были не ленивые волны, а свора громадных и диких зверюг.

— Держи крепче, лабух! — крикнул О-нами.

— Дак я это, держу, — морщась от боли выдавил Сашка.

С трудом поймав одну из убежавших вожжей, Сашка успел ещё раза три получить по роже вторым шнуром. От боли из глаз брызнули слёзы, но он упорно продолжал хватать вёрткий шнур и, наконец, поймал его. Руки дрожали от большого напряжения и Сашка не знал, сколько ещё сможет удерживать эти странные поводья. Видя такое дело, О-нами рассмеялся и забрал у Сашки часть шнуров. Держать стало легче, но всё равно следовало быть предельно внимательным. Через некоторое время Сашка приноровился к прытким шнурам и даже стал улавливать некий ритм. Волны не просто дёргали поводья, а перебирали их, словно толстые струны. Внутри у Сашки появился низкий гудящий звук, от которого всё тело наливалось какой-то необыкновенной силой.

— Твоя чувствует Силу?

— Ага! — с восторгом ответил Сашка, — будто к розетке подключился. Во прикол!

— Это хорошо. Пойдём вместе биться, — заключил О-нами.

— С кем биться? — не понял Сашка.

— С врагами конечно!

— И много их, врагов этих?

— А твоя как думать? Конечно много! Злой Кунамото убить моя семья; Кетано зарубить моя Учитель; О-сато с солдатами замочить вся моя деревня; ну там ещё человек сто врагов. А что? Твоя бояться? — равнодушно спросил О-нами.

— Дык я это, не бился ещё ни с кем до смертоубийства. Боязно как-то.

— Фигня! Сейчас волнами зарядимся, сам захочешь кого-нибудь зарубить. Вот увидишь.

Сашка чувствовал, как по телу разбегаются тысячи мелких волн, накапливаясь где-то в руках и ногах. Они гудели всё громче и громче, делая Сашку неимоверно сильным. Однако желания кого-то замочить у Сашки так и не появлялось.

— Тоже фигня! — уверенно сказал О-нами, — в процессе появится. А иначе твоя самого в мелкий капуста порубают. Вот так. Пошли.

— Куда?

— Врагов бить, куда ещё? — удивился О-нами.

Сашка не знал, что делать с вожжами.

— Да брось их! Никуда не денутся, — засмеялся О-нами.

Сашка медленно встал на ноги, отошёл чуть от берега и с размаху кинул вожжи подальше в воду, а сам ломанулся в другую сторону, чтобы снова по морде не схлопотать. О-нами весело ржал, видя такие Сашкины выкрутасы. Самому Сашке однако было не до смеха. Конечно, этому япошке всё пофигу. Всех знакомых замочили — есть за что мстить. А ему — Сашке — за каким таким хреном башку под чужие мечи подставлять? Да ведь и не умеет он на мечах этих сражаться. Не самурай какой, в самом деле. О-нами словно услышал его мысли и благодушно похлопал Сашку по плечу железной рукой, от чего тот споткнулся и рухнул носом в песок.

— Не бойся, Санёк. На мечах биться не придётся. Будем гадов давить исключительно голыми руками. Нам презренные железки ни к чему.

В этом Сашка, однако, сильно сомневался. Но и показать себя слабаком не хотелось. Он решительно встал, отряхнулся и, кивнув головой, сказал:

— А пошли. Сейчас, блин, всех уроем!

— Ай, молодца твоя, ай молодца! — похвалил О-нами.

Подхватив свой увесистый узелок, япошка весело зашагал в гору, насвистывая замысловатую народную песню про смелую трясогузку. При этом он часто оглядывался и хитро подмигивал Сашке. Тот, как ни старался, но постоянно отставал от скачущего по кочкам О-нами и последнему приходилось часто останавливаться и поджидать Сашку, сидя верхом на толстом посохе. Тогда он иронично качал головой и тихонько посмеивался.

Через два часа ходу по бескрайнему лесу, Сашка вовсе выбился из сил и в изнеможении повалился на мягкий мох, когда О-нами объявил привал. Солнце жарило немилосердно, несмотря на приличный ветер и тени деревьев. На взмокший Сашкин лоб тут же уселась дюжина комаров. Он с досады звонко хлопнул себя по физиономии, чем сразу отправил на тот свет половину из нападавших кровопивцев. Взглянув на невозмутимо сидящего на кочке японца, Сашка с удивлением заметил, что того насекомые почему-то облетают стороной. Тот лишь слегка обмахивался веточкой кипариса и продолжал насвистывать монотонную песню.

— Как это у тебя получается?

— Чего?

— Ну, это. Комары тебя, почему не жрут?

— Ах, это. Так это не я. Это моя ветка их гонять.

Сашка подполз к деревцу и тоже сорвал себе ветку пожирнее. Но как он ни старался, комары и прочий гнус словно не замечали его орудия и продолжали бессовестно липнуть.

— Чё-то ни хрена они не боятся, — расстроился Сашка.

— Э-э-э. Твоя не правильно всё делать. Твоя забыл самое важное — ветка надо сначала подготовить.

— А как? — уныло спросил Сашка, нещадно хлопая себя руками по роже.

— Закричи на неё! Крикни: эй ты, гони от меня всякий гнус и быстро!

Сашка недоуменно уставился на японца.

— Я чё, совсем на дурака похож? — обиделся он.

— Не похож. Твоя дурак и есть, если меня не слушаешь. А вскоре станешь ещё и опухший дурак. Кричи давай!

Сашка разозлился, бросил ветку об землю и что есть мочи заорал:

— А-а-а!!! Сволочь поганая! А ну давай, падла, разгоняй на хрен всю эту шушеру, пока я тебя в куски не порвал, как Тузик грелку! Слышь, ты? Кому говорю? Н-на сука! Получи!

И стал остервенело топтать её, пока не выбился из сил и не упал рядом. Дыхание с трудом приходило в норму, перемежаясь всхлипываниями и носовым хлюпаньем. В этот момент Сашке было так жалко себя, словно весь мир ополчился на него бедного. Да и ветку эту тоже стало жалко до слёз. И чего это он на неё так взъелся? Та лежала на земле вся измочаленная и издавала приятное благоухание. С удивлением Сашка заметил, что комары отстали и тоже облетают его стороной, злобно повизгивая. О-нами утирал слёзы от смеха и сокрушённо качал головой.

— Ну, твоя просто зверь! С таким воином я всех своих врагов за один день положу. Давай, вставай. Пора дальше идти.

Сашка медленно поднялся, отряхнул с себя листья и сосновые иголки и бережно поднял защитную ветку. Сунув её сзади за пояс штанов, он утёрся рукавом и решительно зашагал за японцем. В глазах у него теперь была такая злая решимость, что попадись ему на пути хоть Чак Норрис с Джеки Чаном, обоих затолкал бы в ближайшее дупло дерева. Они бы ему ещё и спасибо сказали за то, что не порешил разом.

Вскоре лес кончился и перед взором приятелей раскинулось широкое пшеничное поле. Оно, словно золотое море, колыхалось и переливалось волнами, издавая мерный звук шуршащих колосьев. Оба в восхищении остановились и долго смотрели на такую мощную красоту. О-нами глубоко вздохнул и, немного сожалея, произнёс:

— Таким морем моя управлять не умеет. А жаль. Такая силища пропадает!

Постояв так некоторое время, путники двинулись вдоль поля в обход. Идти пришлось довольно долго. Даже сам О-нами немного подустал. Сашка же вообще топал на автопилоте и только в налитых кровью глазах оставалась неумолимая решимость дойти, куда бы то ни было. К вечеру они, наконец, добрались до небольшой и весьма грязной деревни. Дойдя до колодца посреди улицы, О-нами скомандовал:

— Отделение, стой! Раз, два.

Сашка вспомнил, что япошки дома не ходят в обуви, но рассекать в вонючих носках по чужому дому ему совсем не хотелось. Он вернулся к колодцу, с трудом стащил с опухших ног кроссовки и намыл ноги прямо из ведра. Обувку с носками-бумерангами оставил тут же у колодца. Ступая враскоряку, он доковылял до дома и нырнул в прохладное помещение, сразу почуяв приятный запах незнакомых специй вперемешку с благовониями. В сумраке он плохо ориентировался и постоянно натыкался на обтянутые рисовой бумагой стены-перегородки. Когда глаза немного пообвыкли, он заметил слабо мерцающий огонёк. Двигаясь в том направлении, он вскоре проник в небольшую комнатку, где на полу сидели возле низенького столика О-нами со старушкой. Они о чём-то тихо разговаривали. Увидев Сашку, бабулька приветливо поманила его рукой, приглашая к столу. Сашка вежливо поклонился, вспомнив, что у япошек так принято. Те поклонились в ответ.

Ужин представлял собой некоторое количество маленьких мисочек, из которых самая крупная была с желтоватым рисом, а остальные выглядели, словно мини-блюда для гномов с различными соусами. Но, не смотря на явную нехватку объёма, пища оказалась очень питательной и Сашка довольно быстро наелся. Бабулька принесла сакэ в глиняном кувшинчике. О-нами от удовольствия закряхтел, а Сашка напротив, отказался от выпивки, так как был с детства непьющим. О-нами только пожал плечами, а бабулька была очень удивлена. В её понимании непьющих мужчин не бывает.

После ужина Сашку неумолимо потянуло в сон. Едва отойдя от стола, он словно куль повалился на циновку, звонко стукнувшись головой о деревянную подушку-подставку. Но этого он уже не почувствовал. Перед глазами давно плыли разноцветные круги. Вот из них нарисовалась странная картина: одним глазом он видел открытую балконную дверь, а за ней смутно знакомую комнату, в которой он жил когда-то давным-давно, а другим — ряды чёрных, неразборчивых вензелей на белом поле. Сознание медленно приходило откуда-то из небытия.

Наконец, Сашка проснулся окончательно и с удивлением понял, что валяется у себя на балконе в гамаке, а непонятные вензеля — это лежащая на левом глазу раскрытая книга. Он шумно вздохнул, с удовольствием потянулся и чуть не завопил от боли — всё его тело нестерпимо ныло и болело, словно он и в самом деле топал через леса и поля с чокнутым японцем. С трудом размяв конечности, он еле выбрался из гамака и заковылял на кухню, дабы поправить организм порцией горячего кофе.

Вечером Сашка долго сидел на постели и вспоминал удивительный дневной сон. События в нём ощущались настолько реальными, что даже не верилось, сон ли это был вообще. Это совершенно не походило на что-то знакомое и привычное. Чтобы не забыть его, Сашка решил на следующий день купить толстую тетрадку и записать туда всё, что сможет вспомнить. С тем и уснул.