Баечка

Семеро монахов сидели кругом и пили зелёный чай. Внезапно один из них не удержался и пустил газы. Четверо поморщились, пятый дал ему в ухо, а шестой сказал:
— Ты выронил разум, Шеньсань, поздравляю.
— Ты считаешь, я прозрел?
— Это вряд ли. Но начало положено.

Просыпаясь утром, человек вряд ли предполагает, что этот день может стать для него последним. Если, конечно, он не смертельно болен. С тем же основанием он не ожидает каких-либо глобальных изменений в собственном образе жизни. Женитьба, поступление в ВУЗ, поход в армию и другие подобные вещи в расчет не берутся. Обычное, летнее утро, привычный набор действий: туалет, зарядка, кофе, торбочка с бутербродами и бегом на работу. Всё предельно просто и понятно. Скажи такому человеку, что сегодня его ожидает нечто экстраординарное — он, скорее всего, не поверит. Хотя некоторые особо мнительные товарищи могут смутиться и начать старательно обходить всех чёрных кошек и судорожно отводить взгляд от треснутых зеркал. Сашке в это утро никто и ни о чём подобном не намекал. Однако внутри у него, как только открыл глаза, появилось странное ощущение какой-то нереальности всего происходящего. Он не мог с уверенностью сказать, откуда взялось это чувство. Скорее это было похоже на некоторое неудобство внутри организма. Словно чего-то не хватало. А может наоборот — появилось что-то лишнее.

Некоторое время он полежал в постели просто так, не шевелясь и глядя бездумно в потолок. В углу комнаты небольшой паучок старательно чинил свои сети. Пара дохлых мух зависла в его тенетах, напоминая усопших индейцев, старательно развешанных соплеменниками на ветвях деревьев. В открытую форточку доносились вопли пернатых и размеренное шорканье метёлки дворничихи. В памяти тускло всплывали обрывки снов, никак не желая оформиться в полноценную картину. Что-то такое мрачное возникало на краткий миг и тут же терялось в общей куче-мале. Он глубоко вздохнул. Что-то неприятно дёрнуло в рёбрах.

« — Опять, наверное, мышцу прищемил», — подумал Сашка.

Он медленно сел на кровати и оглядел комнату. Всё на своих привычных местах. Ящик в углу, продавленное кресло у стены, шлёпанцы у балконной двери. Сашка вспомнил, как ночью выходил на балкон и видел Стёпку на соседнем дереве. И чего этот придурок там делал? Хорошо ещё, что до балкона с дерева не допрыгнуть. А то пришлось бы решётки на окна ставить. Мало ли, что у этого увальня на уме. Да и есть ли у него вообще этот ум? Гы, да Гы — вот и весь сказ. Постой! Ведь тот ночью опять про что-то там твердил. И, вроде как, вполне отчётливо. Хотя ничего конкретного Сашка вспомнить не смог. Осталось лишь некое тревожное ощущение и только.

— А, ну его в баню! — решительно выдохнул он и вылез из постели.

Наскоро позавтракав и закинув сумку на плечо, Сашка на минуту задержался в коридоре и внимательно осмотрел себя в зеркале. Немного бледноват, подстричься бы не помешало, а так — вполне сносный субъект располагающей наружности. Он улыбнулся своему отражению, но улыбка вышла какой-то натянутой. Скривив физиономию в критическую ухмылку, он повертел головой и так и эдак. Ладно, сойдёт для пролетария.

По лестнице спустился не торопясь. Да и куда было спешить? Под окном стоит тачка. До работы езды всего то пять минут. Успеется. Тем более, сегодня пятница. На носу выходные, а это уже заранее расслабляет. Так же, не спеша, он завёл машину, немного погрел её и спокойно тронулся со двора. Ему и в голову не пришло взглянуть в окно Стёпкиной квартиры, иначе бы он увидел полный сочувствия и сожаления взгляд последнего. Степан знал, что для Сашки сегодняшний день будет отнюдь не простым. Но вмешаться он не мог. Пока не мог.

На работе Сашка трудился до самого обеда, как автомат. Закончив с подвеской древнего Опеля, он вытер руки ветошью, присел на скамеечку и бездумно уставился в мусорный бак. Вспомнилась взбалмошная девица на золотистой восьмёре. Чего-то она тогда увидела за этим баком. Потом вдруг припомнился дядечка в круглых очёчках — невропатолог. Может, сходить в лекарню? Чего-то на душе беспокойно стало. И хотя утренних приступов оцепенения больше не было, сами сны навевали смутное беспокойство.

Он подошёл к дяде Ване, поглощённому разборкой хитроумного датчика, который, как всегда, хрен найдёшь и поэтому приходится изобретать нечто самопальное.

— Дядь Вань.

— Яволь, Шурик, чё хошь?

— Ты бы это, отпустил меня сегодня пораньше. Чё-то неможется в организме. Схожу в поликлинику, что ли.

— А! Так давай, конечно. О чём речь! Простыл, наверное?

— Может. Сам не знаю.

— Давай-давай, топай. Если чё — звони.

— Спасибо, дядь Вань.

— Да не за что. Иди, лечись.

Сашка сел за руль. А к кому идти то? Опять к невропатологу? Вряд ли. Он снами не заведует. К этому, как его, к психу? Стрёмно как-то. Ну, да ладно. Авось прорвёмся.

В поликлинике, как всегда, толпился нездоровый люд. Старичьё наполняло спёртый воздух запахом лекарств и прочими миазмами, в двух-трёх местах обязательно орали груднички, жалуясь на очередную дырку в заднице от укола, а по коридорам суетливо носились люди в белых халатах, создавая видимость больничных трудобудней. У психиатра, однако, не было никого. Сашка даже подумал, что тот сегодня не принимает, но ошибся. Вежливо стукнув костяшками пальцев в дверь, он услышал такое же вежливое: «Войдите».

Врач оказался добродушным маленьким толстячком безо всякой растительности на пышущем здоровьем лице. Почему-то Сашка представлял себе, что психиатр должен быть с окладистой бородой и непременно в пенсне. Врач бодренько так выскочил из-за стола и чуть ли не под руку подвёл и усадил Сашку на высокий стул.

— На что жалуетесь, уважаемый?

— Да вот, не знаю с чего и начать.

— А с самого начала и начните, — отчего-то хихикнул толстячок.

— Ну, в общем, заморочки начались с того, что иногда по утрам я не мог выбраться из постели. Я, как бы, проснулся, но пошевелиться не могу. Невропатолог сказал, что это я много кофе пью. А где ж много? Утром кружка и вечером кружка. Да в обед иногда. Разве ж это много? А потом мне стали сниться странные сны.

— Какие именно?

— А вот этого я не могу вспомнить. Только чувствую, что после них меня как-то плющит нехорошо.

— Ну, хорошее запоминание снов — это вообще редкость, — согласился дядечка, — Многие люди даже склонны утверждать, что совсем не видят снов, хотя это и не правда. Сны видят все, только помнят их плохо. Это характерное свойство сознания. Так что же вас конкретно беспокоит?

— Конкретно — ничего. Если б я знал, то и рассказал бы об этом.

— Ну-ну, не надо нервничать. Вот, скушайте конфетку.

— Спасибо, — буркнул Сашка и сунул леденец под язык.

— Значит, вы полагаете, что во сне с вами происходит что-то странное, но не можете сами распознать, что конкретно. Может быть, кошмары? Или что-то эротическое? Вы, кстати, женаты?

— Нет, не женат. И ни кошмары, ни порнуха мне не снятся.

— Уверены?

— Точно.

— Позвольте, но ведь вы только что сказали, что не помните содержания своих снов.

Сашка растерялся. Ишь, как ловко этот толстячок его подловил! Надо держать с ним ухо востро.

— Не знаю я, как объяснить. Но чувствую, что ни то это и не другое.

— Чувства могут нас порой обманывать. Вот что вы ощущаете сразу после сна?

— Будто внутри у меня образовался какой-то бардак, хотя ничего и не болит.

— Ага! Вот видите! Стало быть, ваши сновидения содержат некий негативный элемент, который влияет на вашу соматику.

— На что влияет?

— Физиологические ощущения, но это не важно. Не хотите ли испробовать гипноз? Мы можем попытаться выяснить, кто или что появляется в ваших снах и постараться с этим справиться. Ну, как?

— Стрёмно как-то, — засомневался Сашка.

— Не бойтесь. Это проверенная методика. Никаких побочных эффектов. Считайте, что это обычный сон, в котором я буду вас сопровождать. В случае появления каких-либо неприятных или устрашающих образов я сразу же разбужу вас и всё будет окей. Идёт?

Сашка пребывал в некоторой растерянности. Про гипноз он, конечно же, слышал, но не предполагал, что это дело когда-нибудь будут испытывать на нём самом. По ящику он как-то видел выступление одного гипнотизёра. Тот усыпил на сцене сразу человек двадцать. Они потом делали всё, что он им говорил: плавали, пилили дрова, декламировали стихи и множество других подобных глупостей. Тогда у Сашки закралось подозрение, что всё это подстава. Людей заранее подговорили и, может даже, денег сунули. Не зря ведь пишут в газетах, что в стране до фига развелось этих жуликов-гипнотизёров, которые облапошивают доверчивых граждан и собирают невиданные бабки. Но перед ним же настоящий врач. Вряд ли он станет изгаляться над своими пациентами. Кто ж потом к нему придёт снова? Да и выгонят нахрен из лекарни.

Сашка глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо, я согласен. Только если чего — вы уж меня сразу будите. Не то, чтобы я чего-то боялся, но как-то немного стрёмно.

— Конечно-конечно! О чём речь. Не волнуйтесь. Всё пойдёт, как по маслу, уверяю вас. Метод давно испытанный и осечек практически не даёт. Заодно узнаете получше, что вам снится. Смею заверить, что после сеанса вы будете отчётливо помнить весь процесс, в отличие от обычного сна. Ведь это любопытно, не правда ли?

— Д-да, наверное, — неуверенно ответил Сашка.

— Ну, хорошо. Вот, прилягте на этот диванчик и попытайтесь расслабиться.

Сашка улёгся на пухлый дерматиновый диван и закрыл глаза. Доктор присел рядом, слегка прокашлялся и вкрадчивым голосом стал произносить слова внушения. Вначале Сашка ничего не почувствовал и хотел, было, открыть глаза. Но это у него не получилось. Более того, всё тело внезапно налилось знакомой тяжестью и оцепенением. Так что теперь он при всём своём желании не смог бы сбежать из кабинета. А доктор всё говорил и говорил, погружая Сашку в некую вязкую темноту, в которой ощущалось нечто тревожное и гнетущее.

Вскоре голос доктора отодвинулся куда-то далеко-далеко, словно звучал из маленького приёмничка, лежащего под подушкой. Сашка уже не мог разобрать слов. Только некий писк в правом ухе. Этот писк медленно перемещался через центр головы и через минуту звучал уже в левом ухе. При этом Сашка чувствовал, как его самого тащит за этим звуком то вправо, то влево. Словно маятник в больших, напольных часах.

Внезапно всё стихло. Писк превратился в еле слышное шелестение, которое, скорее, угадывалось, чем ощущалось. Перед носом замелькали тысячи очень мелких светящихся мушек. Они носились во всех направлениях, чуть освещая непроглядную темноту. Сашка несколько раз моргнул. Картина немного прояснилась. Он увидел, что находится в длинном, узком коридоре. Оба конца его терялись в сумраке и намекали на свою явную бесконечность. От этого Сашке стало совсем неуютно. Вспомнилось нечто похожее, когда ставишь два зеркала друг напротив друга. Мельтешащие мушки рассосались, оставив пространство коридора освещённым тусклым светом. Сашка потрогал стены. На ощупь они казались влажными и очень холодными. Словно были покрыты жидким льдом. Почему-то появилась странная уверенность, что при желании эти стенки можно проткнуть руками. Только делать этого совсем не хотелось.

Сашка постоял некоторое время на месте, соображая, чем заняться и не придумал ничего лучшего, как двинуться в какую-нибудь сторону. Всё лучше, чем стоять на месте. Выбирать направление долго не пришлось — куда смотрел, туда и потопал. Идти пришлось очень долго. По ощущениям Сашка пилил уже часа три-четыре. За всё это время ничего в облике коридора не изменилось. Только в одном месте он увидел на стене под самым потолком что-то продолговатое. Присмотревшись внимательно, он понял, что это куколка какой-то бабочки, скрученная в тугое веретено и прихваченная несколькими нитями к стене. Кто-то внутри куколки шевелился и Сашке вовсе не хотелось увидеть этого кого-то. Почему-то появился неосознанный страх. Куколка казалась одновременно очень маленькой и, в то же самое время, неизмеримо громадной и жуткой. Сашка прибавил шагу, стараясь не бежать, но и, как можно скорее, уйти подальше от странного насекомого.

Он уже шёл, казалось, целые сутки. Ничего нового в коридоре не появлялось. Страх и растерянность давно улетучились. Сашка шёл совершенно бездумно, переставляя ноги, как автомат. Усталости совсем не чувствовалось. Краем сознания Сашка это понимал, но ничуть не удивлялся. В голове было пусто. Ни мыслей, ни желаний. От этого было так хорошо, что хотелось только идти и идти себе потихоньку всю оставшуюся жизнь. На лице у Сашки блуждала едва заметная улыбка. Он даже не помнил, что зовут его Сашка. Взгляд его был устремлён в глубину коридора, проникая в невидимую даль и ничего, совершенно ничего не выражая. Будто два прожектора работали на холостом ходу, не принося своему хозяину никакой полезной информации.

Так же бездумно Сашка остановился. Он не смог бы сказать, почему он остановился. Не было никакой причины для этого. Просто встал и всё. Продолжая глядеть в необъятную пустоту, он прислушался. На границе пределов слышимости он уловил некий пульсирующий звук. Словно тикали очень маленькие часы. Звук этот, однако, стал очень быстро нарастать и вскоре напоминал глухие и очень тяжёлые удары чего-то огромного по стенам. Да и сами стены начали противно дрожать, отчего Сашке стало дурно. Звук ударов становился всё громче. Внезапно коридор мгновенно расширился. Стены резко отодвинулись в стороны и исчезли в мутном тумане. От грохота Сашка почти оглох. Он зажал ладонями уши, но это мало помогало. Гремело в самой Сашкиной голове. Но это ещё можно было терпеть. Хуже всего было то, что на Сашку неумолимо наваливался дикий ужас, поднимая дыбом кожу на загривке и сжимая ледяными клещами внутренности.

Причина этого гипер-ужаса не заставила себя долго ждать. Из клубящегося бурого марева выпорхнула знакомая чёрная тень с красными горящими глазами. Мгновенно она заполонила собою всё пространство. Гулкий грохот, который Сашка слышал прежде, происходил от ударов громадных крыльев этой тени. Свирепо горящие глаза резко приблизились, накрыв всё полыхающими языками огня. От нестерпимого жара, казалось, плавился сам воздух.

Но Сашка уже этого не чувствовал. За мгновение перед тем, как ужасная тень появилась в поле зрения, он уже выпал в осадок, потеряв всякие признаки сознания. Осталась стоять только его жалкая оболочка, которой всё равно деваться было некуда. В глазах этой оболочки застыл недоумённый и печальный взгляд. Это длилось всего лишь мгновение, а потом то, что было когда-то Сашкой, поглотила чернота, смачно при этом чавкнув.

… — Держите руки, руки держите! Убьётся ведь!

— Да держим мы.

— Трифтазин, три кубика, быстрее!

— Да куда колоть то? Судорога у него, мышцы словно камень! Иглу сломаем.

— Всё равно колите!

Над Сашкой колдовали трое: хирург из соседнего кабинета, могучая медсестра с пачкой больничных карт в пухлом кармане и сам психиатр, который с трудом удерживал трясущуюся Сашкину голову и отдавал команды. Вид у доктора был весьма бледный, но не растерянный, а очень даже сосредоточенный. За внешней мягкостью скрывалась довольно решительная натура. Как только с пациентом случился этот странный приступ, он тут же подскочил к Сашке и схватил его сзади, пока на крики не прибежал хирург и медсестра. Они с трудом придавили Сашку к дивану, удерживая последнего от попыток расплющиться об стены и другие твёрдые предметы. Это было не легко. Совсем не легко. Руки у доктора немного дрожали, поэтому укол он попросил сделать хирурга. Тот долго возился с ампулой, а потом никак не решался уколоть задеревеневшего Сашку. Наконец, ткнув иглой в сгиб локтя, ему удалось ввести лекарство.

Сашка дёрнулся ещё несколько раз, напустил пены изо рта и затих. Доктора перевели дух, а медсестра сокрушённо покачала головой и с жалостью в голосе произнесла:

— Эк тебя разобрало, родимый. Что, алкаш? — спросила она у психиатра.

— Если бы, — устало ответил тот, — Похоже, дело совсем дрянь. Что-то у него с мозгами не в порядке. Жаль парня. А на вид — совсем здоровый молодой человек. Да-а-а. Не берегут они себя. Хотя о диагнозе пока рано говорить. Что ж, придётся звонить в больницу.

Через час приехала скорая и спящего Сашку отвезли в малоприятное заведение бледно-розового цвета с решётками на окнах, плечистыми санитарами и весьма колоритными пациентами. Сие заведение всем было известно под коротким и ёмким названием — дурка.