Баечка

Бодхидхарма и Хуэйкэ поехали на великах на рыбалку. У развилки дорог они остановились и Хуэйкэ спросил:
— Куда дальше, Учитель?
— Назад!
— ???
— Это уже не рыбалка, а сплошной дуализьм, мать его!

Пустыня. Такая безмолвная и бесконечная, будто и нет больше другого мира. И ровная. Ни бугорка, ни холмика. Странно, обычно в пустыне должны быть барханы, колючки там всякие и ящерицы, но здесь ничего. Один лишь песок. Тёмный и прохладный. От него веет чем-то мрачным и бесконечно тоскливым. Если начинаешь идти, то кажется, будто и вовсе не двигаешься с места, так как вокруг ничего не меняется. Даже следов сзади не остаётся. А ещё это безжизненное небо ярко-синего цвета. Оно словно нарисованное. Очень близкое и оттого страшное. Невыносимая тяжесть его словно прижимает к тёмному песку и лишает сил. Ничего не хочется. Ни идти, ни думать. Только лежать лицом вниз и не шевелиться.

Сашка не помнил, как тут оказался. Он даже не помнил, что зовут его Сашкой. В памяти мелькали несвязные картинки из чьей-то жизни, не говоря ему ни о чём. Его словно не было. Так, бесхозный призрак без образа и без имени. Даже эта мрачная пустыня не рождала в его сознании соответствующих чувств и эмоций, которые назывались страхом, тоской или отчаянием. Это были пустые слова, не имеющие смысла. Он не чувствовал, ровным счётом, ничего. Только осознание, что он есть и всё. А кто он, зачем здесь — не имеет значения. Стоишь ты, идёшь или лежишь, уткнувшись носом в песок — всё едино.

Так он и лежал неизвестно сколько времени. И неизвестно, сколько бы он ещё пролежал без единого движения, если бы на самом краю сознания не возник едва уловимый шорох. Тот, кто был когда-то Сашкой, не придал этому никакого значения. Пусть себе шуршит — не жалко. Но шорох медленно приближался, нарастая в громкости. Некто перевернулся на спину и упёрся пустым взглядом в мёртвое небо. В поле зрения плавно вплыла огромная белая простыня. Она летела на небольшой высоте и всё время то комкалась, то расправлялась, производя непрерывный шорох. От этого её дерганого движения неудержимо затошнило. Он попытался снова перевернуться на живот, но что-то его удерживало. Руки и ноги словно цепями прихватило к земле, лишая какой бы то ни было возможности пошевелиться. К горлу подкатил противный, удушливый комок, а потом всё вокруг взорвалось, выворачивая внутренности наизнанку. Свет погас…

— Сестра! Сестра! Опять новенький обделался!

— Эдак захлебнётся, болезный, а на нас потом свалят, — заскулил маленький мужичок.

— Никто на тебя валить не собирается, — веско возразил крупный дядька лет пятидесяти с пушистыми усами, — ты ж даже до кровати сам не допрыгнешь.

— А вот и допрыгну! А вот и допрыгну! — затараторил мужичок, — Мне б только разбегу взять побольше. Вот, если бы от Москвы начать разбегаться, то как раз хватило бы!

— Ишь, загнул! Кто ж тебя в Москву отпустит? Дурак ты, Кешка!

— Сам дурак! — обиделся мужичок.

— Конечно дурак, иначе не торчал бы тут, — согласился Дед. Так звали этого усатого.

На том разговор и закончился. Пришла сестра и утёрла заблёванного Сашку серым полотенцем. Затем немного ослабила жгуты и повернула его на бок. Сашка тяжело дышал, хлюпая носом и беззвучно шевеля губами. Зрачки за закрытыми веками стремительно носились из стороны в сторону, словно он читал во сне книгу. Сестра покачала головой и решила, что бельё пока менять бесполезно. Этого малого ещё будет рвать, пока лекарство всё не выйдет. Что и говорить — перестарались в поликлинике с дозой. Куда ж им! Только градусники ставить и умеют. Костоправы недоделанные.

Усатый и Кешка толклись возле кровати новенького и с любопытством заглядывали через плечо медсестры. При этом они громко перешёптывались. Сестра, которую звали Анна Ильинична, шикнула на них строго и погрозила пальцем:

— А ну, живо рассосались по койкам! Отбой для кого был?

— Не, мы ничего, помочь, вот, хотели, — смутился Дед.

— Точно, точно! Помочь, там, туда-сюда, в общем, хотели, да! — быстро проговорил Кешка.

— Идите уж, помощники, без вас управлюсь.

Остальная публика уже давно спала, так как было два часа ночи. Дед и Кешка оказались с новеньким соседями по койкам и обоих разбудил его сдавленный хрип. Когда медсестра ушла они ещё долго тихо шептались, о чём-то споря. Кешка боязливо косился на новенького, заглядывая ему в лицо и пытаясь понять: спит тот или прикидывается. Спорили они с Дедом о профессии этого парня. Дед полагал, что это очередной косарь, как и их Боец. А Кешка решительно вертел головой в разные стороны и утверждал, что из армейского возраста парень давно уже вышел.

— Да ты, Кешка, тормоз. Натуральный ручник!

— Это, ещё, почему это? — обиделся Кешка.

— Ты видишь у этого субъекта седую бороду? Или дембельскую парадку? А, может, ты его военник разглядывал с печатью об увольнении в запас?

— Ни хрена я не видел! Но этот гораздо старше Бойца.

— А, может, он студент-второгодник? В армию, знаешь ли, могут и до 27 лет забрать.

— Ну, не знаю! Только если он и косит, то уж больно взаправду. Ишь, ублевался как!

— Фигня! Может, гадости какой наглотался, вот и глючит. Ладно, спать давай. Утром поглядим.

На утро в сумасшедшем доме творился сумасшедший бардак. Разнокалиберные пациенты шумели в ожидании лекарств, завтрака, утренней прогулки и прочей больничной радости, изобретая новые глюки и борясь со старыми. В палате, куда поместили Сашку, обитало ещё, по крайней мере, около десятка человек. Если приглядеться, то конкретно пристукнутыми были, пожалуй, лишь трое из них. Самый тихий пациент практически всегда занимал горизонтальное положение, лёжа в своей койке. Его так и звали — Репа, потому что он был «овощ».

Другой товарищ стильно отличался от остальных формой головы. Она у него была на самом деле квадратная. И большая. Сам человечек был худосочен и мал ростом. Видимо, всё в голову и ушло. Однако сие геометрическое отклонение было ему совсем не на пользу. Человечка все звали Кубиком. Любимым делом Кубика было брожение по палате и коридору исключительно по прямым линиям и сворачивал он куда-нибудь только под прямым углом. Даже макароны он ел, предварительно согнув их по пластмассовому угольнику со скруглёнными краями (это, чтобы в глаз кому-нибудь не засандалил). Среди больных муссировались слухи, что Кубик и гадит тоже уголками, но проверить это пока никак не удавалось.

Третий псих имел неприглядную кличку Могила. А всё потому, что он постоянно был угрюм, носил исключительно чёрную одежду и длинные чёрные волосы. Он очень любил рассуждать о смерти и покойниках, а когда впадал в глюк, то сам мнил себя трупом, предлагая всем понюхать свою руку и утверждая, что она пахнет могилой. Потом он ложился на койку, складывал руки на груди и старался дышать совсем незаметно. Чтобы соответствовать. Ему не верили и от этого он становился ещё угрюмее.

Остальная публика особой крезанутостью не отличалась. Ну, разве что, в периоды кризисов, да в полнолуние. Хотя пошуметь любили все, кроме Репы, разумеется. А раз в палату прибыл новенький, то оставить без внимания сей предмет было просто верхом глупости. Поэтому, немного пошумев для приличия, больные закинулись своими таблетками и сгрудились возле Сашкиной койки. Тот продолжал валяться без сознания и приходить в него явно не торопился. До завтрака оставалось ещё пятнадцать минут.

— Смори! Смори, смори, смори! Смори, смори! Смори, смори, смори, смори, смори…, — затараторил Кешка.

— Цыц! — приструнил его Дед, — Чего загалдел?

— У него глаз дёргается!

— Ещё бы он не дёргался, — съязвил Дед, — он же псих!

На лице у Деда отобразилось сострадание. Нет, на косаря парень явно не похож. Не салабон какой-нибудь. Да и не студент вшивый. Вона руки какие мозолистые. Сразу видать — работяга. Может, дряни бодяжной выпил, вот и мается родимый. Дед сурово одёрнул Кешку, когда тот стал без тени смущения тормошить новенького, пытаясь разбудить.

— А ну, сгинь! Не мешай человеку в себя приходить.

— Дык, я ж помочь хотел, — заскулил Кешка.

— Иди лучше Кубику помоги. Вон, опять башкой в косяк упёрся. Сдвинь его на метр в сторону.

— Ладно! — бойко подхватился Кешка и кинулся выручать буксующего Кубика. Помогать он любил и делал это всегда искренне.

К любопытствующим подошёл вразвалочку местный авторитет Вован. Этот был явно не псих и обретался тут: «исключительно за канктретные бабки, типа прячась от лохов -подельников, которых он, чиста канкретна кинул на не хилую кучу бабла, и всё такоэ…». И, хоть и любил Вован иногда растопырить пальцы и прогнать какую-нибудь телегу про своё боевое прошлое чиста по бизнесу, но на деле был вполне нормальным пацаном и, что удивительно, совсем не жмот. При случае он частенько угощал своих сокамерников всевозможными деликатесами, которые ему щедро доставляли прямо в коробках кореша с воли. Вован почесал обширную грудь, наклонил голову на один бок, на другой, как бы примериваясь, и вынес свой вердикт:

— Короче, братва, новенького не обижать, носки на морду не класть, «велосипеда» не устраивать! Когда прочухается, тогда и прикинем, чё почём. В натуре.

Никто из психов спорить не стал. А тут и время завтрака подошло и расторопная медсестра Анна Ильинична быстро погнала весь контингент в столовку. Репа кормился автономно, а Сашке пища пока не требовалась.

На завтрак было овощное рагу и компот. Пациенты относились к пище по-разному. Кто-то привередничал и выковыривал из тарелки лук, кто-то размазывал блюдо по физиономии (и не только по своей собственной), а кто наоборот — усиленно молол челюстями, словно от этого рагу зависела вся его остальная жизнь. Компот нравился всем. Поэтому у раздачи вскоре выстроилась целая очередь со стаканами. Добродушная повариха тётя Маша щедро плескала в них добавку, жалостливо приговаривая:

— Пейте, мои хорошие, дай вам Бог здоровья.

— И ты, тётка Маша, не болей! — улыбаясь в усы, пророкотал Дед и подмигнул одним глазом.

В душе он всегда мечтал о такой супруге — доброй, ласковой и увесистой. И чтоб готовить хорошо умела. Повариха зарделась пухлыми щеками и шутливо стукнула поварёшкой Деду в лоб.

— Топай уж, прапорщик!

— Да какой же я теперь прапор? Я ж ненормальный!

— Одно другому не мешает, — рассудительно ответила тётка Маша, — на-ко тебе пирожок.

— Вот спасибо! Это я страсть как люблю. Всю жизнь только твои пирожки и ел бы.

— Иди, иди, не смушшай женщину.

За столиком Кешка внимательно рассматривал содержимое своей тарелки, так и не попробовав ничего. Только компот выдул одним махом. Взгляд из-под насупленных бровей был суров и непримирим. Напротив Кешки сидел Петруха — профессиональный алкаш — и на полном серьёзе подначивал:

— Ты чё, молишься?

— Нет, — коротко ответил Кешка, стараясь не отвлекаться.

— А чё тогда? Чёртики бегают?

— Это у тебя «белка», — огрызнулся Кешка, — а я думаю!

— Ду-у-умаешь? — протянул Петруха, — да ты гонишь, наверное.

— Не веришь, не надо.

— Да верю я, верю. А о чём можно в тарелке думать?

— А-а-а, — хитро прищурился Кешка, — ты, вот, рагу слопал и не подавился даже.

— Хы! А чё им давиться то? Нормальная жратва. Я, бывало, и не такой дрянью закусывал.

Кешка укоризненно покачал головой. Ну, что с пьяницы возьмёшь! Неужели кроме него, Кешки, никто и никогда не задумывался, из чего сделано это рагу, а?

— Я думаю, — сказал он, подняв к виску указательный палец, — что это блюдо настругали из «овощей».

— Хы! Понятно дело — не из колбасы!

— Я имею в виду Репу и таких, как он.

— Чё?! Да ты опух что ли? На кой хрен их кто-то будет стругать? Мы чё, каннибалы, что ли какие?

— Не знаю, не знаю, — медленно протянул Кешка и подозрительно оглянулся по сторонам, — Да только сдаётся мне, что не зря Репу и других, таких же, обозвали овощами.

— Ну, ты тормоз, Кешка! Хы! Во придумал! А компот, по-твоему, из ихних какашек наварен?

Кешка не успел ответить, так как его неудержимо затошнило и он умчался в туалет. А Петруха только пожал плечами и стал невозмутимо поглощать Кешкину порцию. Чего зря добру пропадать? Он вообще за последние лет пятнадцать только в дурке нормально и питался. Его б воля, он бы тут на постоянку остался. Но вот с выпивкой здесь строго, а выпить порой хотелось до дури. Поэтому Петруха периодически менял среду обитания. И, как только по его квартире начинали бегать черти с калашами наперевес, он одевал всё чистое и топал в дурку. Все знали: если Петруха в чистом, значит у него «белка». Своё настоящее имя он почти не помнил. Петрухой его назвали из-за того, что по-пьяни он часто приставал ко всем с одной и той же глупостью: Гюльчатай, открой личико. За что бывал часто бит. Особенно, когда вопрос задавался мужскому населению планеты.

После завтрака пациентов выпустили во внутренний двор больницы для насыщения кислородом и прочими воздушными процедурами. Первым из дверей, как водится, выскочил пулей Боец. С кувырком через голову он слетел со ступеней небольшой лестницы и зигзагами помчался по двору, прячась за кустами и преодолевая огневую полосу на животе. Боец косил от армии и прикидывался опытным спецназовцем. Отчего часто бывал весь в синяках и ссадинах. Для боевой раскраски физиономии он использовал гуталин и зелёнку. Получалось довольно зверски. Более мирных психов пугала его безбашенная войнушка и они старались не попадаться на пути неугомонного Бойца. Вот и сейчас он с диким воплем атаковал мусорные бачки в углу двора и стал молотить по ним кулаками, производя немыслимый шум. Пришлось двум крепким санитарам слегка встряхнуть его и дать более мирное задание — метёлкой собрать опавшие листья в кучки и затем доложить командованию о проделанной работе. Боец смирился, сказав, что на войне любая работа почётна и стал расторопно шуршать веником.

День выдался солнечным и почти безветренным. Листья на деревьях понемногу готовились к осени и кое-где уже слегка пожелтели или покраснели. В воздухе всё ещё пахло летом, но уже проскакивали лёгкие ароматы преющей травы и грибов. На территории больницы росли исключительно поганки. Дабы неразумные пациенты не воспользовались этими дарами леса, санитарам приходилось делать периодические зачистки. На высоких тополях парка всегда тусовались вороны, с каждым годом всё увеличивая жилплощадь и строя новые гнёзда. На пациентов клиники они практически не обращали внимания и совсем не боялись. Бывало, вороны бродили среди больных почти у самых ног, собирая стройматериалы для гнёзд и нисколько не смущаясь, когда кто-нибудь из пациентов тянулся, чтобы их погладить. Это всегда немного озадачивало главврача больницы Владимира Николаевича Громова. Он часто наблюдал за больными из окна своего кабинета и не мог понять, чем обусловлено такое отношение животных к пациентам. Про кошек и говорить не приходится! Те так вообще бродили по территории больницы стадами и льнули к людям. Причём здесь они практически не дрались с воронами, словно соблюдали некое негласное перемирие.

Пациенты любили своего главврача. Он был строг, но справедлив. Чего не скажешь о его правой руке — заведующей отделением Шлихтен Эльзе Адольфовне. Немка до мозга костей, она выглядела словно классический вариант надзирателя из концлагеря — тощая, высокая, в круглых очках и в строгом шерстяном костюме типа френча. Для полной картины не хватало плётки или, на худой конец, хлыстика. Правда в помещении она всегда надевала сверху белый халат, но от этого мало менялась. Пациенты её не то, чтобы не любили. Они её просто боялись, так как именно она отдавала распоряжения на различные процедуры, многие из которых были не самыми приятными.

И когда часа через полтора двери центрального корпуса распахнулись и на пороге появилась фрау Шлихтен, по кучкам больных пронёсся унылый вздох. Настало время экзекуций. В такие моменты многие даже чуть-чуть завидовали всевозможным Репам и Капустам. Им эти процедуры были до задницы. Всё равно ни хрена не чувствуют и вряд ли соображают. Больше других боялся процедур Боец. Он хоть и храбрился и делал отсутствующую физиономию, но всегда опасался, что после «шокера» или внушительной дозы нейролептиков на самом деле слетит с катушек и тогда будет полный Даун. Это, пожалуй, похуже армейки.

Санитары подгоняли буксующих и выуживали прячущихся по кустам больных, снаряжая самых непослушных лёгкими пинками под зад. В отличие от многих, Кешка любил процедуры. После них он чувствовал себя спокойнее. Поэтому часто стоял в очереди за таблетками сразу же за Бойцом. Тот всегда отдавал ему свои лекарства.

Владимир Николаевич отвернулся от окна и надел свежий халат. Нужно было проведать нового пациента. Что-то уж долго тот не приходит в сознание. Странный тип. Весьма странный.