Баечка

— Три! — сказал Ифу.
— Рупь! — ответил Пуцзы.
— Я есмь!
— Шо це такэ?
Пришёл Шенсю и навалял бездельникам по шее:
— А ну, марш навоз месить, мудрецы недоделанные!

— О, Сашка-сан, здорово! Давай, давай, заходи. Ты куда исчез?

— Привет, О-нами. Как сам?

— Моя ништяк! А твоя как?

— Моя совсем потерялся, — вздохнул Сашка.

— Как это?

— Сам не знаю. Только не помню я, что со мной происходило за последние пару дней. Это как в том фильме: «тут помню, а тут не помню».

— Что такая «фильма»?

— Ах да, извини. Это такая история в картинках.

— Истории моя любить!

Сашка уселся на циновке и бездумно уставился в угол комнаты. Японец почувствовал, что с его товарищем что-то неладно и заметно обеспокоился. Подхватив полы обширного кимоно, он уселся рядом и тоже стал смотреть в угол.

— Твоя там чего видать?

— Ни-хре-на, — по слогам ответил Сашка.

— И моя — ни хрена. Давай, рассказывай, чего помнишь.

И Сашка стал по кусочкам вспоминать и пересказывать японцу всё, что только смог выудить из своей заклинившей памяти:

— Последнее, что я хорошо помню — это как я у тебя на заднем дворе в ручье умывался. Фонтанчик твой прикольный помню…

— Что такое — прикольный?

— Ну, короче, замечательный.

— А-а-а, это да. Это правильно! Давай дальше.

— А дальше — одни обрывки. Что-то случилось со мной. Что-то совсем нехорошее. Темнота какая-то и эти страшные глаза. Бр-р-р-р! Словно насквозь прожигают. Потом ещё звук такой странный. Будто большая птица крыльями хлопает. Хлоп, хлоп, хлоп… Всё громче и громче. А потом — бах! И я в осадке. Больше ничего.

Японец задумчиво почесал иссиня-чёрный затылок.

— Мда-а-а. А ещё чего-нибудь помнишь?

— Говорю же, ни-хре-на! Хотя нет, постой. Ещё была пустыня!

— Какая пустыня? — насторожился О-нами.

— Да так, самая обыкновенная. Вроде.

— Нет уж, приятеля, ты давай хорошо вспоминай. Это важно!

Сашка пожал плечами. И чего это японец так разволновался? Он потёр лоб ладонью и прикрыл глаза. Буквально сразу, словно на экране телевизора, перед внутренним взором замелькали чёрно-белые картинки. Вот он идёт по тёмному песку, пустыня ровная и безжизненная, низкое небо давит на плечи. Картинка дёргается, словно плёнка в кинопроекторе скачет. Постепенно появляется цвет. Он какой-то ядовитый. Вот Сашка уже лежит на песке. Да Сашка ли это? Какой-то сильно похудевший субъект, только отдалённо напоминающий его самого. Как больно давит небо! Его затрясло.

Сашка застонал и с трудом разлепил веки. Сильно побледневший японец тряс его за плечи и хлестал по щекам.

— Сашка-сан! Сашка-сан! Очнись, пожалуйста! Давай, давай!

Сашка обвёл мутным взглядом жилище японца. Предметы выплывали, как из тумана. Он потряс головой и сел по-турецки.

— Что случилось?

— Твоя совсем плохой, — расстроился О-нами, — чуть опять не исчез. Ты колдун?

— Нет, что ты.

— Мда-а-а. Тогда ещё хуже. Я видел, куда ты попал. Это плохое место.

— Что ты о нём знаешь? Расскажи, пожалуйста.

О-нами нахмурил кустистые брови и посмотрел на Сашку искоса. Потом он молча встал и вышел из дома. Сашка последовал за ним. Японец мерил пространство дворика широкими шагами и периодически бросал на друга оценивающий взгляд. Иногда он резко подходил почти вплотную и долго всматривался в Сашкины глаза, словно хотел найти в них какой-то ответ. Потом рывком разворачивался и снова начинал маршировать по двору. Наконец, он резко остановился и указал на Сашку пальцем. Вид при этом у него был весьма грозный:

— Твоя — колдун! Хоть ты это и не знать.

Сашка весь как-то сник. Ну, вот ещё. Теперь колдуном заделался. Да с какого перепугу? Японец скрестил руки на груди и откровенно любовался произведённым эффектом. Только что-то друг его известию совсем не рад. О-нами подтянул спадавший пояс, брякнув мечами и, приняв весьма важный вид, произнёс:

— Теперь у тебя будет другое имя, друг мой. К тому же, ты всё равно не помнишь ничего из своей прошлой жизни. Разве не так?

И тут Сашка с ужасом осознал, что японец прав на все сто: он не помнил не только события последних двух дней, но и большую часть своей прежней жизни. Вот почему его имя кажется ему таким чужим! Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Вот гадство! Что же теперь делать-то, а? Ему вовсе стало худо. Видя, что друг его сейчас начнёт рушиться в обморок, О-нами успокаивающе похлопал бывшего Сашку по плечу и усадил на край фонтана.

— Моя знать, кто ты! Твоё имя — Мокугай «Молчащий Гром». Позволь мне первому пожать твою мужественную руку!

И с этими словами О-нами от всей души потряс вялую ладонь того, кто был когда-то Сашкой, а теперь обзывался кличкой, сильно напоминавшей Супермена или, на худой конец, Бэтмена. От такого известия ему не стало веселее. С кислой физиономией он наблюдал, как золотые рыбки в фонтане гоняются друг за дружкой и изредка высовывают из воды носы, чтобы поглазеть на двуногих. Японец озадачился. Похоже, его друг совсем не осознал великую новость. Он заглянул Сашке в глаза и медленно, с расстановкой повторил:

— Ты — Великий и Ужасный колдун по имени Мокугай «Молчащий Гром». Это не шутка! Ты ещё пока не чувствуешь своей Силы, но я вижу её. Она огромна и неумолима. Если ты не совладаешь с ней, то никогда не станешь снова Сашкой, а превратишься в жестокого и чёрного колдуна, которым ты и был когда-то.

— Сказки всё это, — устало отмахнулся Сашка, — какой из меня колдун? Да ещё Великий и Ужасный. Это как Гудвин, что ли?

— Гудвин — чмо! Это даже не колдун, а так, сказочный персонаж. Ты мне не веришь, — заключил японец. — Ну, ладно, тогда смотри сюда, — сказал он как можно равнодушнее, указав на свой рубиновый перстень. Сашка взглянул на сверкающие грани камня и тут же провалился в тёмный тоннель. Он летел сквозь черноту, ощущая только немыслимую скорость движения и ничего не видя вокруг. Его уже перестали пугать подобные вещи. Уж слишком часто за последнее время с ним происходило нечто похожее. Он всё летел и летел, раскинув руки, словно птица.

« — Э, да ведь я и есть птица!» — подумал Сашка.

Он посмотрел на свои руки. Странно, вокруг было очень темно, однако он смог разглядеть, что вместо рук у него теперь были два огромных чёрных крыла. Как у ворона, только гораздо, гораздо больше. Он плавно взмахивал ими и нёсся сквозь черноту мрачного мира, подобный чёрному призраку. Только ледяной ветер свистел в перьях и яростными вихрями срывался с концов крыльев. Этот неистовый полёт пробуждал в Сашке незнакомые прежде ощущения. Свобода, такая дикая и отчаянно сладкая опьяняла, наполняя упругие мышцы птичьего тела пружинистой силой и щекочущим жаром. Хотелось лететь всё быстрее и быстрее. Так, чтобы перья с болью выдирались из тела, а полёт длился бы вечность! Страшное возбуждение уже готово было разорвать каждую клеточку нового Сашкиного тела на миллионы кусочков и раскидать по всей вселенной, когда впереди показались тускло мерцающие огоньки. Они стремительно приближались. Сквозь мглу Сашка различил ещё более тёмные очертания острых скал. Если он не остановится, то разобьётся в лепёшку. Огоньки, казалось, мерцали на фоне этих скал и были больше похожи на отражение далёких звёзд. Их было два. Что-то во всём этом показалось Сашке странно знакомым. Он машинально развернул крылья навстречу ледяному ветру и стал отчаянно тормозить. Откуда он знает все эти птичьи приёмы? Скалы неумолимо надвигались и вскоре Сашка уже мог различить, что поверхность их блестящая, словно грани каменного угля.

В одном их таких «зеркал» он и увидел то, что заставило мгновенно застыть от ужаса и чуть не вышибло из него дух.

Он увидел себя. Это была та страшная, чёрная тень с горящими багровыми глазами, что так пугала его раньше. И это был он сам!

Дикий, безысходно тоскливый вопль вырвался из его нечеловеческой груди, напоминая крик раненого ворона и скрежет разрываемого железа. Чёрный мир, наконец, взорвался мириадами брызг, рассыпав Сашкино восприятие, словно кто-то встряхнул приличную бутыль шампанского. В последний миг он увидел смеющихся золотых рыбок, а затем стал задыхаться и тонуть.

Оказалось, что это японец прилежно окунает Сашку головой в бассейн и при этом что-то монотонно напевает себе под нос. Сашка стал вырываться и шумно фыркать.

— Эй, ты чего творишь-то? Отпусти!

— Твоя успокоился?

— Угу! Тьфу, блин! Я, кажись, рыбину проглотил.

— Что!? Как проглотил? — разволновался О-нами и вытащил Сашку из бассейна.

— Да пошутил я! А то ты бы меня точно утопил в этой лоханке.

— Э-э-э, шутник! — погрозил пальцем О-нами.

Сашка тяжело дышал и утирал мокрое лицо. Японец внимательно разглядывал его, готовый в любой момент продолжить водные процедуры.

— Твоя точно успокоился? — спросил он подозрительно.

— Да точно, точно. Не надо меня больше макать.

— Ты видел его?

— Если ты имеешь ввиду ту громадную птицу с горящим взором, то да, видел.

— Ты узнал его?

— Угу. Похоже, дело совсем дрянь. Ведь это был я, не так ли?

— Не совсем. Это лишь часть тебя. Причём, очень древняя. Я же говорю: ты — это Мокугай, древний и очень могущественный колдун. Ты про реинкарнацию слыхал?

— Да читал где-то.

— Ну вот! Это, можно сказать, твой далёкий предок. А, вернее, ты сам и есть.

Сашка был вовсе не рад этому чудесному откровению. Вот, блин, счастья-то привалило! И что прикажете со всем этим делать? Японец словно услышал его мысли:

— Твоя пока ничего сделать не сможет.

— Ну, спасибо, утешил друг ситный.

— Не за что. Моя говорить правду. Ты — Мокугай, но ещё не имеешь Силы. Когда она к тебе придёт, то тебе предстоит сразиться со своей чёрной Сущностью. От того, кто из вас победит, будет зависеть, кем ты станешь потом. Если победит твоя нынешняя Сущность, то ты останешься Сашкой, хотя и не совсем таким, как раньше. А если победит твоя Чёрная половина, то больше никогда не будет никакого Сашки, автомастерской, курортного городка и всего прочего, что ты считаешь своим. Останется только тот мрачный и холодный мир, который ты только что видел. Впечатляет?

— Впечатляя-я-яет, — передразнил его Сашка, — Да я просто тащусь от всей этой дребедени! Вот попадалово, блин!

— Не злись. Я тут не причём. Это твой мир и твои заморочки…

— Да уж конечно мои! Чьи же ещё!

— Не перебивай старших, — повысил голос японец, — твоя не понимать. Судьба ничего не делает просто так. То, что ты встретился со мной — это знак. Моя должен помочь тебе. Так же, как твоя должен помочь мне расправиться с моими врагами.

— Давно пора! — весь сразу подхватился Сашка.

В глазах его теперь была отчаянная решимость. Нет ничего лучшего в таком состоянии, как набить кому-нибудь морду. Он вопросительно взглянул на японца:

— Оружием снабдишь, Банзай Самураич?

— Эк ты меня заковыристо обозвал! Тогда ты — Мокугай — «Орущий Слесарь».

Оба с минуту постояли молча, глядя друг на друга в некотором недоумении, а потом истерично заржали, распугав селёдок в бассейне и брызжа слезами. Это было нервное. Потом оба успокоились и стали скрупулёзно обдумывать план нападения на войско принца. Тот всё ещё торчал в деревне и предавался пьянству. Однако его охранял отряд головорезов-самураев, которые посменно бдели и защищали переносную пагоду принца. Эти господа были самые шустрые и стоили сотни воинов каждый. Против такой силы нужно было применить военную хитрость. Поэтому О-нами притащил из дома бочонок сакэ для себя и другой бочонок с квасом для Сашки-Мокугая, а в широкой бадейке — целую горку ароматных рисовых лепёшек.

— Мы с тобой, как Василий Иванович с Петькой, — усмехнулся Сашка.

— Это Чапай что ли?

— Ну да! — удивился Сашка, — А ты откуда знаешь?

— Да кто ж Чапая не знает! Герой! Настоящий самурай.

— Ничего себе корки. Ну, ты даёшь!

— Плавали, знаем. Ладно, не отвлекайся.

Оба опять уткнулись в старинную карту, намалёванную сизыми чернилами на плохо выделанном пергаменте. Стратег из Сашки оказался никудышный и японец отвёл ему роль главного советника. Сам он, естественно, назначил себя главнокомандующим. Ни много, ни мало. Да Сашка и не спорил. Уж кто в войнушке разбирался лучше — было очевидно. Однако и Сашка высказал несколько дельных мыслей, в основном подсмотренных в различных боевиках. Большинство таких идей японец отмёл, как совершенно дурацких, но некоторые мысли ему понравились.

Так они «совещались» до самой темноты. Когда на небе взошла полная луна и осветила лужайку мертвенно-белым светом, О-нами устало потянулся, затрещав суставами и довольно произнёс:

— Окейна! Выступаем завтра.

— На рассвете? — широко зевая, спросил Сашка.

— Да ты чё! Какой дурак идёт воевать на рассвете? Спать же охота! Нет, приятель, на войнуху попрёмся завтра ночью. Эдак всяко прикольнее. Согласен?

— Ага. Только надо выспаться хорошенько.

— Это легко.

И не успел Сашка дойти до циновки, как японец ловко прижал ему большим пальцем где-то в районе шеи. Сашка как шёл, так и упал точнёхонько на койку, начиная храпеть ещё в падении.

— Так то лучше! Отличное снотворное, — довольно потирая руки, сказал О-нами, а потом сам ткнул себя пальцем в шею и отключился.

Во сне он управлял пшеничным морем и был несказанно этому рад.