Баечка

Два монаха встретились на пустынной дороге. Один был тхеравадин, а другой — махаянист. Первый спросил:
— Сы да цзе кун?
— Ну, дык ёлы-палы! — ответил второй.
— А ты сам?
— И меня тут нет. Тебе это снится!
— Ага! Тогда получи по роже!

Он тихо лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Странно, совершенно чужая речь. Не англичане и не португальцы. Где он? Что произошло? В голове мелькали обрывочные картинки, не желая сплетаться в одно целое. Может, он был ранен? Ну, конечно! Отряд самураев господина Ямады, чтоб он провалился! Они застали его врасплох, когда он спал под кустом акации, уставший от семидневного перехода. Три стрелы пронзили самое сердце. Это он хорошо почувствовал. Но тогда почему он до сих пор жив? Так не бывает. Может, он всё же мёртв? И эти странные голоса принадлежат самой преисподней?

Мокугай осторожно приоткрыл один глаз. Самую малость. Так, чтобы только удостовериться, что он на самом деле в аду, каким его живописно рисовали христианские проповедники. Но что это? Какая-то гостиница или приют? Он почему-то лежит, привязанный к постели, а рядом толпятся весьма колоритные типы и с любопытством заглядывают ему в лицо. В каждом из них было что-то смутно знакомое. Не может быть! Да ведь это же идзёу — ненормальные. Взгляд у них совершенно бестолковый. Но это не ад, и не рай. Может, чистилище? Но почему он попал именно сюда — в компанию идзёу? Странно, очень странно.

Любопытствующие засуетились, видя, что новенький очнулся и стали весьма громким шёпотом спорить: наш или не наш?

— Охаё годзаимас! — чуть хриплым голосом поприветствовал их Мокугай.

— Опа! Точно — дурик! Держи кардан, братела, — с добродушной физиономией подвалил к постели новенького Вован и протянул пухлую пятерню. — Ах да, извини, тебя ж повязали, как распоследнего урку. Ща поправим. Сестра! Сестра, я тя умоляю! Распакуй новенького, он уже при параде.

Прибежала медсестра Анна Ильинична, всплеснула руками и стала проворно распутывать тугие ремни, которыми был пришнурован больной, аки дурной парашютист. Мокугай ошалело смотрел на всё это действо и не мог поверить, что его тут держат за сумасшедшего. Иначе, зачем все эти ремни? Так только буйных или горьких пьяниц привязывают к чему-нибудь тяжёлому. Но ведь он не сумасшедший! Неужели они не видят!

— Сумимасэн, доко дэс ка боку?

— О даёт! Ты чё, японец?

— Нихон! Нихон!

— Не, чувак, правильно говорить: жапань. Слыхал, может — маде ин жапань? А?

— Нихон! Нихон!

— Вот заладил. Ну, хрен с ним, пусть будет нихон. Тебя как звать то? Как, спрашиваю, звать? Чё, не врубаешься? От, блин! Во, слушай сюда: я — Вован, — при этом авторитет ткнул себя в грудь пухлым пальцем. — Понимаешь? Я — Вован, а ты кто? Ты, ты, да. Кто?

— Вакаримасэн, — замотал головой новенький, — Вакаримасэн.

— Чё, не понимаешь? Ну, смотри, — и Вован стал поочерёдно тыкать пальцем, указывая то на себя, то на других обитателей палаты и называя по именам. Затем он указал на самого Мокугая и вопросительно мотнул головой. Тот, наконец, понял, что от него требуется и, впервые за всё это время, улыбнулся:

— Мокугай. Ватаси ва Мокугай дэс.

— Значит, Мокугай. Прикольная кликуха. Но тут не покатит. Мы будем звать тебя Самурай, идёт? Ты — Самурай. Понимаешь? Ты, да вот ты — Самурай.

— Самураи. Вакаримас! Орэ самураи.

— Ну, вот и познакомились. Жрать хочешь?

Мокугай наморщил лоб. Так много всего сразу! Мысли его разбежались, словно стайка мышей от кота. Что они от него хотят? Почему спрашивают самурай он или нет? Разве по нему не видно? Ах, ну да! В таком виде его, пожалуй, только за бедного крестьянина примут. Где его оружие, где доспехи?

А Вован, тем временем, делал весьма красноречивые и вполне интернациональные жесты, забрасывая невидимой ложкой невидимую пищу в распахнутую пасть. Это товарищ с востока понял сразу.

— О-нака га суйтэимас.

— Ну, что я говорил! Хочет Банзай нерусский жрать. Ща организуем!

Дед аж присвистнул от удивления:

— Эй, буржуй, а ты где это так по-японски наблатыкался?

— Да не знаю я японского!

— А как же ты его понимаешь?

— А чё тут непонятного? Нормальный базар. Не по-фене же японской он ботает!

— Ну да, ну да, — так ничего и не понял Дед.

Вован пошарил у себя под подушкой, выудил внушительного вида «мобилу» и стал диктовать своим парням нехилый заказ. Праздник сегодня, в натуре! Оторвёмся по полной! Сзади скромно подрулил Петруха.

— Слышь, Вован. Распорядись, пожалуйста, пусть пузырь в ларьке прихватят, а? Не могу я забугорную водяру пить. Химия одна.

— Дурак ты, Петруха! Это в ларьке твоём одна химия голимая. У меня же — чистейший продукт!

— Так ты ж сам понимаешь, привык я уже к нашей. Фирму мой желудок не принимает.

— Ладно, уговорил. Только сюда я её не потащу. Сам сгоняешь на задний двор и подберёшь возле забора. Не хватало ещё, чтобы про Вована трепали, будто он своих корешей бодягой голимой угощает.

— Конечно, конечно! О чём речь! Спасибо, братуха!

— Канай, давай.

К новенькому уже пристал Кешка и настырно так выпытывал:

— А ты, это, рукой кирпич сможешь, а? Кья!!! Сможешь? А три кирпича, а? Ну, скажи, скажи! Сможешь, а?

— А вот он сейчас тебе все зубья высадит с одного плевка, тогда узнаешь, — саркастически заметил Дед. — Отвянь от человека. Чего пристал?

— Да чё сразу отвянь-то? Чё я? Жалко ему что ли?

— Тормоз ты, Кешка. Он же ни хрена тебя не понимает.

— Ага, ага! Чё я, совсем тупой? Какой он, нахрен, японец? Морда — чисто рязанская! Во, сами поглядите!

— А это не имеет значения, — справедливо рассудил Дед, — все мы тут пристукнутые. Вот Наполеоны оба — тоже не французы, а наши, местные. Да ты и сам, когда в отключке, такую пургу несёшь, что прям как Замес из третьей палаты. Только он тебя и понимает.

Кешка нервно подёргал верхней губой и отвалил от японца, пока Дед не навешал подзатыльников. А в палату уже вошёл главврач в сопровождении Анны Ильиничны и заведующей отделением. При виде последней больных как ветром разметало по своим койкам. Вид у дамы был самый решительный.

Консилиум сгрудился возле кровати новенького и наморщил лбы. В глазах главврача при этом наблюдалось дежурное добродушие. Немка напротив — смотрела хищником и от её взгляда по спине Мокугая забегали мурашки. Он хоть и самурай, но предел есть всему. Главврач прокашлялся в кулак и спросил:

— Ну, как мы себя чувствуем?

Повисла тишина. Мокугай непонимающе хлопал ресницами и поочерёдно переводил взгляд то на доктора, то на его свиту. Владимир Николаевич обернулся назад:

— Он что-нибудь говорил?

— Да, да! — возбуждённо отозвался Кешка, — Ещё как говорил! Только всё по-японски, ага!

— По-японски? — озадачился главврач, — Э-э… Охаё? Охаё годзамас!

— Охаё гозаимас! — радостно закивал головой Мокугай.

Но оказалось, что только это и знал доктор. Слышал в каком-то фильме. Больше он сказать ничего не мог и потому перешёл на ридну мову:

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Тэцудаттэ кудасай. Доко дэс ка боку?

— Мда-а. Что вы думаете, коллега? — обратился он к немке.

Та с минуту неотрывно вглядывалась в лицо новенькому, словно хотела влезть в его шкуру. От её взгляда Мокугаю стало нехорошо. Он натянул одеяло к самому носу, пытаясь хоть таким образом отгородиться от мрачной тётки.

— Шизофрения постэмотивная. Явное расщепление личности.

— Делирий?

— Нет! Гипнотическое осложнение. Он поступил к нам прямо из поликлиники. Острейший приступ истероэпилепсии.

— Хм, — доктор в задумчивости мял подбородок и с любопытством поглядывал на пациента, — Ну, что ж. Пусть пока полежит, отдохнёт. Там посмотрим.

На прощание он с улыбкой помахал пациенту рукой и вместе с немкой вышел из палаты. Осталась только Анна Ильинична, которая сочувственно качала головой, глядя на ввалившиеся щёки больного.

— Экая напасть! Он же ж теперь по-русски ни бельмеса. Поди разбери, что ему вдруг понадобится?

— Всё путём, сестра! Мы, если чё, и на пальцах добазаримся, в натуре. Точно, Самурай Банзаич?

Мокугай чере силу улыбнулся и закивал:

— Самураи, самураи боку.

— Ну вот! Говорю же, путём всё. Ты давай, сестрица, топай. Мы за ним присмотрим и в божеский вид приведём.

Спустя два часа, когда во всей больнице остались только дежурные няньки и медбратаны, в палате стоял дым коромыслом и назревал нешуточный el skandalь. Кешка, который терпеть не мог сигаретного дыма, набычил глаз и мелкими прыжками всё наседал и наседал на коптящего Деда. Тот вяло отмахивался, словно от надоедливой мухи. Причём, иногда довольно чувствительно задевал внушительной грабалкой по крючковатому носу оппонента. От этого Кешка зеленел лицом, рвал на груди майку и пронзительно визжал:

— А-а-а, сука! Порву, как грелку!!!

Сидевший рядом медбрат Володя тихонько сгрёб экстремиста в охапку и отнёс на койку. Там Кешке сделали безмолвное внушение, путём внятного тычка под рёбра, и наступила благословенная тишина. Хотя тишиной это можно было назвать лишь с большой натяжкой. Скорее непрерывный гул, как в пчелином улье. Вован в обнимку с новеньким по третьему кругу рассказывал ему про свою боевую молодость, с каждым разом добавляя всё новые подробности. Мокугай с дебильной улыбкой на пьяненьком лице что-то бормотал неразборчиво и изредка кивал головой. Ему было хорошо и легко с этими чужими людьми. Смутные обрывки его далёкого прошлого смешались в серую кашу. Он даже не помнил, как зовут его последнего хозяина. Осталось только собственное имя — Мокугай. Но сейчас он готов был поспорить с кем угодно, что у него совсем другое имя, которое он, к сожалению, не помнит. Да и хрен то с ним! Кайф — он и в Африке кайф.

Петруха заглотил палёную водку в одно лицо и немедленно вырубился на своей койке. В последнее время спирт действовал на его дохлый организм именно таким образом. В какой-то мере это было даже удобно: не требовалось бежать за добавкой. Но это и огорчало. Какая же тогда радость в выпивке? Растянуть удовольствие никак не получалось. Причём, порции было достаточно самой минимальной. Хоть 50 грамм. Поэтому Петруха и заглатывал сразу все, что было и мирно валился спать. Одно хорошо: после такой пьянки практически не было отходняка. Так, чуток помутит с утра и всё. Почти как новый.

Оба Наполеона тихо спорили в уголке о суровостях русской зимы и выдумывали собственные способы завоевания непокорных варваров. Каждый стоял на своём и не желал уступать сопернику. Они бы и подрались, да только медбрат Володя так же безмолвно сделал обоим внушение и вскоре оба уже сидели в обнимку и пускали сопли радости в предвкушении будущих блистательных побед.

Репе плеснули стопку водки в капельницу. Так как он являлся «овощем» с большим стажем, то на каменном лице его не дёрнулась ни одна морщинка. Но, судя по едва уловимому блеску в глазах, водка пошла по назначению. Хотели ещё добавить но медбрат Володя не дал.

— Ша! Я сказал.

Никто с ним спорить не захотел. Только Кешка зло сверкнул глазёнками из-под одеяла и отвернулся к стенке. Они ещё у него пожале-е-еют! Ещё как пожалеют! Козлы, блин!

Могила с Бойцом сидели в позах лотоса на колченогих стульях и вели неспешную беседу про их будущее посмертное существование. Боец просто прикалывался, а Могила рассуждал очень серьёзно и даже вполне здраво. Во всяком случае, логика его не хромала и не перескакивала с пятого на десятое. Он нисколько не сомневался, что после смерти останется таким же молодым, как и сейчас. Может даже, ещё моложе. Ну, это уже по желанию. Главное, чтобы тело его всенепременно спалили в качественном крематории. Чтоб ни крошки не осталось. Одна пыль.

— А какая разница? — спросил Боец, — Что зароют тебя, что спалят — один хер.

— Ну, не скажи! Ты знаешь, почему на кладбищах так много призраков? Это потому, что их тела очень долго разлагаются и душам приходится наблюдать за этим неприятным процессом.

— А на фига?

— Да ты чё! Это ж любой дурак знает — чтобы всякие там колдуны, да вудуисты грёбаные их не выкопали для своих грязных делишек.

— Не, чё-то ты гонишь, приятель. На кой хрен им трупаки сдались? Они же только живым всякие пакости устраивают. С мертвяка что возьмёшь?

— Не скажи-и-и. А пыль с гроба? А берцовую кость для курительной трубки? А, наконец, черепушку для крови всяких там жертв? Усекаешь?

— Где ты только всего этого набрался, блин! Аж мурашки по коже забегали.

— Я, брат, и не такое видел. Вот потому и говорю: тело обязательно надо спалить. Ещё лучше — дезинтегратор. Чтоб сразу на молекулы! Но это пока фантастика.

Кубик не принимал участие в пирушке, так как ничего прямоугольного на столе не оказалось, за исключением коробки конфет. Сами конфеты оказались круглыми и Кубик аккуратно высыпал их в миску, а квадратную коробку с удовольствием покусал.

Ещё в тёплую компанию пытался затесаться Саблезуб — неряшливый, круглолицый и сутулый дядька лет пятидесяти с торчащими в разные стороны кривыми зубами, которые никогда не чистил и потому изо рта его жутко воняло. Ещё он любил причёсываться на прямой пробор, обильно рассыпая перхоть по мятой пижаме. Он часто приставал к другим обитателям палаты с дурацкими разговорами ни о чём, и чаще всего был матерно прогоняем последними. Вот и на этот раз Саблезуб сунулся, было, к общему достархану, но получил увесистый пинок под зад от самого Вована и с кислой физиономией убрался в свой угол.

После пятой серии своих подвигов Вован откровенно умаялся и задремал на плече Мокугая. Медбрат Володя вместе с Дедом отнесли авторитета на его фирменную койку, а сами ещё долго и размеренно попивали импортную водочку под балычок и вели неспешную беседу о военной службе. Ведь Володя до больницы был самым настоящим кадровым офицером. Что его заставило так резко изменить место службы, он никогда и никому не рассказывал. А Дед и не пытал. Захочет человек — сам расскажет.

Мокугай плыл в каком-то красноватом тумане под звуки незнакомой речи. Его тело стало ватным и совсем не ощущалось. Иногда ему казалось, что он улавливает смысл некоторых слов. Особенно тех, которые были короткими и выразительными и, чаще всего, произносились в конце предложений. Он не мог бы точно сказать, что они означают, но чувствовал, что без этих слов беседа была бы неполной.

Ночь постепенно скрадывала все звуки. Вскоре и Дед отправился на боковую. Медбрат Володя аккуратно прибрал остатки пиршества и прикорнул в своём закутке. Утром его разбудит сменщик, так что можно не беспокоиться. Над больницей медленно всплывала крупная долька Луны. Полнолуние ожидалось только через три дня.