Баечка

Как-то император Шунь-цзун спросил наставника Жуманя:
— Слышь ты, нерусский. А ну, скажи-ка мне, сколько тут навозных лепёшек?
— Где?
— Да вот, на моём тапке, понимашь!
— Это не я! Не я это! Зуб даю!

— Сашка-сан! Сашка-сан! Жрать ходи! Давай, давай!

О-нами пинками растолкал заспанного Сашку, примеряясь: не плеснуть ли ему в опухшую физиономию ковшик ключевой водицы. Вид у военного советника был ещё тот. Можно было подумать, что это он, Сашка, засадил вчера целый бочонок сакэ, а уж никак не квасу. Это было странно. О-нами подозрительно оглядел товарища и вежливо попросил дыхнуть. Невероятно! От Сашки несло спиртягой за версту.

— Э-э-э, нехорошо, брат, — покачал головой японец. — Говорил — не пьющий, а сам?

— Да не пил я! — удивился Сашка, хотя сам не мог понять, почему от него так разило.

— Ври больше.

— Я не вру. Мы же вчера вместе кучковались. Я — квас, ты — сакэ свой цедил. Может, квас у тебя такой бодяжный?

— Хрена лысого! Квас у меня самый обыкновенный. Вот пойду сейчас свои бочонки проверю!

— Проверяй, чего там. Я к ним не прикасался.

Через несколько минут озадаченный японец вылез из подвала, ничего не понимая.

— Твоя не врать! Все бочонки на месте. Но где ты мог спиртяги нахлестаться, а? Может, ночью в деревню смотался? Колись давай!

— Да никуда я ночью не шлялся! Тем более, в деревню. Что я, совсем очумелый? Там же прынц этот долбаный окопался. Вот, блин, мне больше делать нехрен, как во вражеские тылы ползать!

Японец, как и в прошлый раз, внимательно заглянул в слезящиеся Сашкины глаза и через некоторое время сказал:

— Ну, блин, колдовское твоё племя! Выходит, что это твоя вторая сущность, которая есть Мокугай, где-то успела нажраться, пока ты спал.

— Ни хрена себе! — возмутился Сашка, — Это что же такое получается? Я — человек с детства не пьющий, а какой-то там Попугай грёбаный в моей шкуре шляется и водяру глушит падла! А всё это долбаное похмелье мне оставил, да? Вот урод! Не, ну я тащусь!

— Куда тащишься? — не понял О-нами.

— В зад! — огрызнулся Сашка и засопел от обиды.

О-нами покачал головой, но ничего не ответил.

А после завтрака он уселся в «лотос» и указал Сашке место рядом с собой.

— Твоя что-нибудь знать о Пустоте?

— А чё про неё знать-то? — удивился Сашка, — Пустота — она и есть пустота, то есть, вообще ничего.

— Э-э, не мешай сопли с мухоморами!

— Это чё, поговорка такая?

— Угу. Моя говорить о Великой Пустоте Воина, а не о какой-то там просто Пустоте.

— А в чём разница? По-моему: где пусто, там и нет ни хрена. Воин ты или дворник.

— Ну, не скажи-и-и. Вот сможет твой дворник с одного маху свалить мечом во-о-он ту сосенку? Или положить парой приёмчиков с десяток других воинов?

— Конечно же, нет! Он же дворник! Зато он их так облает, что мало не покажется.

— Зачем лаять? Он что, собака?

— Да нет. Это выражение такое — облаять. Обматерить значит.

— Ну, для этого Пустота вовсе не требуется. Ты не отвлекайся, ты меня слушай.

— Да слушаю я.

Сашка устроился поудобнее на циновке и прислонился спиной к бортику фонтана. Похмелье быстро улетучилось, особенно после пары кружек горячего зелёного чая. Кофе у японца не было, да это и не важно. Главное — больше не мутило и не тянуло блевать. Хотя внутри Сашки осталась некая горечь обиды на своего двойника из далёкого прошлого. Вот ведь учудил, падла. Даже захотелось сделать что-нибудь с собой в отместку, чтобы там, в его мире у двойника случился жуткий понос или ещё чего похуже. Но ничего безопасного для себя нынешнего Сашка так и не придумал. Да и вряд ли чего из этого получилось бы. Наверняка тот долбаный колдун, как его, Мокугай-Попугай, за свою грёбаную колдовскую жизнь такой дряни напробовался, что его уже ничем не свалишь. А жаль.

Словно издалека до него донёсся голос японца:

— Ты, мазафака, слушать меня или где?

Сашка уставился на него округлившимися глазами.

— Слушай, ты где таких слов нахватался?

— Где, где. В кине!

— Заливаешь! У вас тут кинотеатров нету.

— Что такое кинотеатров?

— Во-во! А говоришь, в кино ходил. Ври больше!

— Моя не врать! Моя кино и так может видеть.

— Как это?

— Так это!

О-нами весь набычился и отвернулся от Сашки не выпутываясь из «лотоса». Получилось прикольно. Словно он на заднице, как на карусели, крутанулся. Сашка вежливо постучал пальцем в широкую спину японца, но тот только дёрнул плечами.

— Да ладно тебе. Верю я, верю.

— Правда, веришь?! — обрадовался О-нами словно младенец и с надеждой посмотрел в Сашкины глаза, будто хотел найти в них немое подтверждение.

— Ну, конечно! Зуб даю.

— Не говори так, — сразу стал серьёзным японец, — Здесь тебя неправильно поймут и запросто этот твой зуб вышибут вместе с мозгами. Если они есть, конечно.

И тут О-нами весело рассмеялся, держась за живот. Сашка желчно заметил, что это не смешно.

— Так вот, повторяю специально для прапорщиков: Пустота — это не такое место, где ничего нет, словно в пустой комнате. Нет и самой этой комнаты. То есть, вообще ничего. Усекаешь?

— Усекаю. А как же добиться этой Пустоты?

— А ничего добиваться совершенно не требуется. Это не то, чего у тебя нет и нужно получить. Как раз наоборот: Пустота была и есть в тебе всегда. Нужно лишь отбросить всё лишнее и тогда останется она самая.

— Лишнее — это что?

— Всё, что не является Пустотой.

— Заморочно как-то.

— Да никаких заморочек. Всё просто: садишься в «лотос» и отбрасываешь все мысли. Вот попробуй сам.

Потом они немного помедитировали. Потом ещё немного. Сашка быстро уморился и свернулся калачиком у фонтана, слушая, как тоненько журчат прозрачные струйки и плещут хвостами золотые селёдки. В голове снова забредилось. Он уже ничему не удивлялся. И если бы сейчас у него вырос хвост или появилась вторая голова, то это было бы в порядке вещей. Весь этот мир был похож на долгий и очень яркий сон. Даже если случится погибнуть в неравной схватке с самураями принца, то нет никакой гарантии, что он, Сашка, тут же не возродится вновь, аки птица Феникс. Ну, или типа того. Поэтому он особенно и не переживал. Да и японец что-то не спешил в бой. Ах, да! Войнушка, ведь, намечена на предстоящую ночь. Так что можно хоть целый день дрыхнуть.

Однако вскоре О-нами растолкал его и молча приказал следовать за собой. Сашка протёр зеньки, широко зевнул, аж в скуле щёлкнуло, и поплёлся за японцем куда-то вглубь ущелья. По дороге он, не глядя, срывал крупные ягоды с раскидистых кустов, нимало не беспокоясь об их внутреннем содержании. Почему-то он был уверен, что теперь ему хоть волчьи ягоды бочками подавай, хоть мухоморы жареные — ничего не случится. Японец глядя на это безобразие только посмеивался и что-то там бормотал про сумасшедшего колдуна и гадское зелье, поплёвывая через плечо. Иногда в его взгляде проскакивало лёгкое беспокойство. Но, видя, что Сашка не собирается превращаться в дракона или ещё кого похуже, он несколько расслабился и стал напевать себе под нос старинную японскую песню про три шишки:

В лесу глухом, ненастным днём,
Шумели две сосны,
С одной упала шишка Ко,
С другой свалился Ки.

Когда они собрались в путь,
Чтоб море посмотреть,
Пришлось канаву обогнуть,
И десять песен спеть.

С опушки леса, под горой,
Открылся грозный вид,
Приятель Ко налил в штаны,
За ним наделал Ки.

Когда припухшие друзья
Собрались повернуть,
Навстречу вышел из куста
Еловый шишка Му.

Смеясь и хлопая бока,
Он стал друзей стебать,
Герои хмурились слегка,
Желая в морду дать…

И ещё таких вот куплетов десятка три-четыре. Сашка слушал в пол-уха и прикалывался. В конце песни трое приятелей зарылись в одну общую ямку, из которой впоследствии выросло офигенное дерево гибрид — Соснель. А шишки на нём были очень похожи на мужское достоинство в полном боекомплекте. Японец со всей серьёзностью стал утверждать, что это голимая правда, и что подобные деревья до сих пор встречаются в его стране, но только в очень старых борах. Туда теперь и не пролезть — сплошные буреломы.

— А нафига туда лазать? — не понял Сашка, — Чё в этих чудо-шишках такого?

— Они дают Силу! Много Силы! Ты такой ещё не встречал. Мои морские вожжи — ерунда по сравнению с той Силой. Вот так.

— Брехня.

— Сам ты, брехня! Это ж песня! Старинная, японская. В ней только правду поют.

— Ну да. Типа: « В эту ночь решили самураи перейти границу у реки…».

— Ты это про каких самураев сейчас спел? — насторожился японец.

— Да так, ты их всё равно не знаешь. Интервенты, одним словом.

— Это чё, матерно?

— Да нет. Интервенты — значит оккупанты. Ну, как этот твой принц долбаный.

— Он не мой. Он сам по себе.

— Ну, сам, так сам. Короче, Склифосовский, куда это мы сейчас пилим?

О-нами хитро прищурился и погрозил Сашке пальцем:

— Твоя стоять смирно и глядеть во все глаза.

С этими словами он лихо гикнул и исчез в ближайших кустах. Сашка остался стоять посреди тропинки в полной растерянности. Вот, блин, тебе и прогулка, типа — послежрачный моцион. Куда это нерусского понесло?

В кустах раздался громкий треск, невнятные ругательные возгласы и ещё некий непонятный звук, больше похожий на свист плётки. Это буйство продолжалось минут десять. Сашка уже не мог и предположить, чем там занимается японец. На ум лезли нехорошие мысли. Однако вскоре О-нами так же проворно выскочил из кустов, держа в руках внушительного размера боевые луки. В каждой руке по паре. Тетива на них пружинисто вздрагивала и тоненько пела на ветру. Каждый лук звучал по-своему. Японец молча поманил Сашку к себе и приказал сесть в позу для медитации. Сашка нехотя приземлился. О-нами с мрачной физиономией заговорил строго и отрывисто на старо-японском, положив два лука на Сашкины плечи. У того промелькнула мысль, что эдак сейчас его посвятят в рыцари. Хотя, скорее в самураи. Ну, или типа того. Он тоже скорчил серьёзную морду, сдерживаясь, чтобы не заржать. Японец что-то ещё такое прорычал хриплым басом и уже вполне миролюбиво произнёс:

— Ну, вот! Теперь ты можешь взять это оружие, — и протянул ему оба лука.

Те, что побольше, он оставил себе.

— Так это я чё, самурай теперь?

— Не смеши. Какой ты, нафиг, самурай? Сей ритуал нужен для того, чтобы ты по дурости сам себя не застрелил ненароком. Понял?

— Ага, — ответил Сашка, хотя так и догнал, как это можно из лука застрелиться. Чай не пистолет какой.

Внезапно Сашке поплохело. В глазах стало двоиться, а в желудке что-то бурно завертелось, желая непременно вырваться наружу. Он со стоном опустился на землю, прислонившись спиной к большому камню. Японец обеспокоено склонился над ним и для профилактики пару раз хлопнул по щекам.

— Сашка-сан, ты чего это, а? Твоя дурно?

— Не знаю, О-нами. Что-то со мной не то. Я, наверное, сейчас опять исчезну. Брюхом чую.

— Э-э-э, да!? Вот западло! Выходит, придётся мне одному оружие домой переть. Ну, блин, попадалово! А когда вернёшься? Ты не забыл, что нам сегодня ночью на войнуху топать?

— Всё путём, братуха. К ночи вернусь.

— Откуда ты знаешь? — усомнился японец.

— Чую.

Хлоп! На месте Сашки взвился маленький буранчик пыли. О-нами ещё с минуту постоял в задумчивости, затем подхватил все четыре лука и поплёлся в обратный путь, матерясь в полголоса и прикидывая, что ещё предстоит настругать этих грёбаных стрел не меряно.

— Ну, блин, в натуре засада!