Как-то поздней осенью Хакуин сидел в своей палатке и смотрел в окошко. На улице поливал нудный дождик, и настроение у адепта было соответствующее. В голове порой тягуче проплывала мысль, что всё прах и когда-нибудь также покроется прахом. А посему — на кой хрен вообще дёргаться? Листья с деревьев давно уже осыпались. Настало время слякоти и кромешной темноты по ночам. Учитель задвинул вход в пещеру камнем и наказал не беспокоить его до самого Нового года. Туристы тоже схлынули разом, отчего в поселении стало совершенно безлюдно, будто вымерли все.
Вот, казалось бы, сиди да медитируй себе на здоровье, умишко беспокойный от мыслей суетных очищай, благо никто не беспокоит. А вот чё-та и не медитируется ни фига. Будто ватой башка набита. На всякий случай съел чего-то. Не помогло. Жалко стало себя аж до слёз. Сидит Хакуин на циновке у помершего телевизора и носом шмыгает ежеминутно.
Тут вдруг кто-то прям без стука завалил в палатку и с матюками рухнул оземь, споткнувшись о брутальные зимние валенки адепта. Глянул Хакуин вскользь на гостя непрошенного, да и заорал от испуга, потому как пришелец сильно смахивал на ожившего трупа. Натурально: весь в земле, драных лохмотьях взаместо одёжи, глазищи вылупил дико и воняе-е-ет — аж нос свело. Окинул, значит, взором безумным помещение, чайник увидал, да и припал к посудине, шумно хлюпая. Выдул всё разом. Сидит, дышит тяжко и какие-то знаки руками подаёт адепту. Мол, не серчай, добрый человек, сейчас всё объясню. Прокашлялся и говорит сипло:
— Прошу прощения, мил человек, за вторжение моё неуместное. Тока вот задубел я порядком. Позволь у тебя погреться чуток?