Баечка

Для потехи лишь час,
Остальное - тяжкий труд.
В чём смысл времени?

Лёжа на татами,
Хочется рыбку съесть.
Кто бы потрудился.

У волка спросили чем он ест.
Задумался серый сёгун,
На ноги взирая.

Рикша мажет коляску,
Стоя в снегу по колено.
Лыжи с лета готовы.

Едва плетётся старый рикша,
Некуда спешить.
Далеко уже.

Важные дела оставил самурай,
Ходит по улице гордо.
Смелый.

Йошита-сан кричит в колодец,
Всякие непристойности.
Эхо откликается тем же.

Славный конь в подарок,
Самурай давно заслужил.
Зачем же зубы смотреть?

Много сакэ выпил самурай,
Товарищ его отвернулся.
Трезвый.

В спешке обронила слово,
Обидела невзначай.
Воробей - тормоз.

На горизонте тучи чёрные,
Однако далеко ещё.
Молиться рано.

Вода плоха в колодце,
Зачем же плеваться?
Лучше не станет.

Хирожи-тян в гневе,
Бъёт зеркала.
Кривые все.

В прорубь Емеля глядел,
Щука уплыла давно.
Дурак дураком.

Из печи выпал колобок-сан,
Старик глянул сурово.
Сиппуку бабке светило.

Речь Горбунка взволновала,
В кипитке лишь затих.
Остывал долго Иван.

Тут гейша в красной шляпе,
В тумане леса плывёт.
Серый сёгун устал.

Машенька спит, кашу сожрав,
Томик Рансэцу под щекой.
Медведы плачут.

Баба-Ягири Ивана смущает,
Плотью на стол навалившись.
Уж лучше бы съела.

Кащей - сёгун бездушный,
Над златом чахнет.
Игла заржавела.

Однажды в деревне чё-та коровы с телятами стали дохнуть. Да и другая живность одомашненная тож. И ведь же ж не грешили много минувшей зимою-то. Ага. Как вот Гришка-конюх обженился, дак и вообще спокойствие на женской части населения обозначилось. А тут, поди ж ты, что ни день — то коровку очередную закапывают. Уж тонну извёстки угробили. Да и животинку-то жалко.

Смекнули вскорости, что мор как бы с одного угла деревни распространяется. С того, где издавна «ведьмин» дом кособокий стоял. Здоровенный такой, в два этажа ростом и с огромными окнами, зияющими ныне зловещей пустотою. Старики говаривали, что раньше барский это дом был, ещё до «револютцыи». Да вот что-то нечистое там завелось, что хозяева поспешно жилище оставили, как есть, и за бугор смылись. В народе с тех пор всякие байки травили про дом этот, да и окрестили «ведьминым». А по ночам, говорят, часто в дырах окон видели жуткий отсвет белёсый. Будто бродил там кто с плошкой светящейся. А уж про звуки всякоразные и вовсе городили чёрти что.

Читать полностью »

Обитал в деревне конюх по имени Григорий. До баб охочий — удержу нет! Ага. Почитай, самого деда Бородуна иной раз за пояс затыкивал. По пьяни раз перепутал чё-та и в соседней деревне оказался. Неделю там геройствовал, пока местные хлопцы не прознали. Да-а-а… Чуть не пришибли ненароком от злости. Едва убёг.

Жил Гришка бобылём, хозяйства совсем не нажил. Знай по бабам, да по девкам всё промышлял, какое уж тут хозяйство. Всё что зарабатывал, всё как есть до копейки на подарки, да на шоколадины всяки спускал. Бывало, затащит каку кралю на конюшню, да разложит грудастую на сенце — что ты-ы-ы! Коняки в стойлах аж обзавидуются все: фыркают тока, да взбрыкивают глаза выпучив. Не мужик, а прям герой какой-то.

Однако время не стоит на месте. Вот и Гришке как-то поутру за сороковник перевалило. Всё бы ничего — вроде и сил ещё полно, и волос едва где седой прятался, да и на морде румянец играл, будто свёклой с детства обожратый. Но вот что-то верный друг стал осечки давать. Ага. Поначалу оконфузился дико. Решил, что съел чего-то лишнего. Но когда повторы стали досаждать своими непонятками, всерьёз огорчился. И вспомнил, конечно же, про деда Бородуна и его тайную настойку, про которую столько болтали. Делать нечего, пришлось идти к старому на поклон.

Дедуня встретил не то, чтобы ласково, но и взашей не вытолкал. И то ладно. Разговорились за кружкой чаю самогонного. Гришка поначалу смущался страшно. Не потому, что боялся слабость мужицкую показать, а просто как-то не привык на эту тему с подобным себе болтать. С бабами-то оно завсегда легче.

— Ну, чего ж ты удивляешься? — спросил дед, — Ты ведь не пацан уже, понимать должен: возраст, там, и все дела…

— Дак чё мне теперь, евнухом заделаться? — обиделся Гришка.

— Дурак ты! Жениться тебе давно пора было, да мелкопузых выращивать.

— Жениться… Я, дед, к женитьбе душевно не расположен. Не нравится мне это. Свободным хочу быть. Ты бы лучше открыл мне по секрету тайный рецептик, а? А уж я-то в долгу не останусь. У меня заначка есть немалая. Ну, дак как?

Дед пожевал губами в сомнении, бровями поиграл кустисто, да и говорит:

— Лады! Тайну не открою, но поллитру отсыплю. Будешь глотать как микстуру, за час до безобразия и через час после. Уразумел?

— Да, Бородуныч! Да, дорогой! Всё как есть уразумел.

Прошло недельки две, пожалуй. Ага. Гришка опять повеселел, а с ним и бабы деревенские. Но всё чаще стал конюх замечать, что желание не оставляет его даже когда и бабёнки уж и след простыл. Дальше — больше! Вскорости плоть его боевая намертво застыла в строевой готовности по команде «Смир-р-р-рна!». Неудобно стало, понимашь, по деревне ходить-то. Народец потешается, старухи поленцами бросаются, а уж мужики застебали — прохода нет. Кинулся он тогда к деду Бородуну и кричит с порога:

— Ты что ж, старый, мне репутацию всю споганил?! Чё я как Ермолка с колотушкой бегаю? А ну, вертай всё взад!

— Ну, это лехко, — ответил дед. — На-ко, выпей микстурки.

Гришка покосился недоверчиво на стаканчик с бурой гадостью, однако решился и выпил зараз. Вмиг его дружбачок увял, штаны просели, а на морде такое облегчение нарисовалось, будто от запора избавился без осложнениев. Тут дед-то и говорит:

— Ты вот чего: ежели за ум теперь не возьмёшься да не женишься незамедлительно, то крючок твой совершенно отсохнет, потому как с зельем моим тайным просто так не расстаются. Усекаешь?

Гришка побледнел моментом.

— Это чё за хрень?

— А вот те и хрень. Заговор на то и есть, что отговорить его нельзя никак. Потому думай быстрее. Три дня у тебя есть. Вали!

Сра-а-азу женился. Ага. На следующий же день. И всё поправилось у него. И зажил женатым ещё красивше, чем раньше. Потому как жинка попала-а-ась… Ух какая!

К деревенской девке Прасковье что-то никак женихи не прилеплялись. Вот тока, вроде, задружатся, глядь — через день-два бегут как ошпаренные. И молчат как партизаны. Ничего никому не рассказывают, даже лучшим дружбанам своим. Словно боятся чего-то. Горюют старики-родители, никак дочку замуж не сплавить. И ведь ладная вся, в теле, где что надо выпирает в достатке. И лицом не Полкан какой-нить, пригожая вполне. Вот только глаза странные: мало того, что разного цвета, дак ещё и большие, словно блюдца, да с поволокой. В такие влюбляться только, да с первого взгляду, а вот поди ж ты — не выходит что-то. Решили старики дочку к деду Бородуну отвесть. Чтоб, значит, разобрался основательно, в чём поломка.

Дедуня встретил приветливо, однако родичей сразу домой отправил и наказал, чтоб раньше, чем через неделю не появлялись. Видок у Параськи был такой зашуганый, словно её к волку на прокорм отвели. Сжалась вся в комочек, сидит на табуретке и зыркает глазищами из-под платка. Дед сперва чаем девку напоил. С травкой душистой да успокоительной. Ну, отмякла, конечно. Сидит, улыбается тихонько, да по сторонам любопытно посматривает.

Читать полностью »

Сказывали как-то, у Пахома-плотника топором причинное место повредилось. Ну, пьяный был не в меру. Хотел, было, с размаху топорик-то в колоду вогнать, на которой сам сидел, да чё-та промахнулся чуток. Сначала не понял ни черта – вдруг чё-та обожгло в паху, будто кипятком плеснули. Закровянилось всё моментом. Это уж потом заорал, как порося под ножиком ветеринара в момент вынужденной кастрации. Народу набежало-о-о! Кричат за компанию, советуют что-то несуразное, кто-то даж за попом послал. А Пахом сидит на колоде с топориком меж ног и явно помирать собирается – рожа посинела от натуги, крик уже осип совершенно и на визг, едва слышный, больше смахивает.

Тут народ как-то схлынул разом и в дверях показался дед Бородун. Сурово глянул на честное собрание, да и выгнал всех вон. У Пахома уже и зеньки трепетать начали – явно отходит человек. Дед одним рывком выдернул топор, а страдальцу кудыть-то в шею пальцем ткнул. Тот и выпал в сон сразу же. Морда отмякла, и даж улыбка нарисовалась бестолковая.

Долго возился с ним дед Бородун. Народ на улице всяко болтал. Большинство думало – помрёт плотник. Ан не угадали дуралеи. Дед его всё-таки вылечил. Ну, родные причиндалы Пахом оттяпал основательно. Ага. Обоих яиц лишился. Вот ежели б не орал, как дурень, а сразу их в кадушку со льдом кинул, дак ещё можно было бы спасти. Однако дед не просто выходил страдальца, а чего-то там из капа берёзового выстругал, да на место приладил.

И что вы думаете – в аккурат через год у плотника мальчуган родился здоровенький! А ещё через год – дочура. Потом каждый год семейство его пополнялось. Да все как на подбор – умненькие, красивенькие, в маманьку с папанькой один к одному. Народ дивился, а дед Бородун знай посмеивался. Наворожил, конечно.