Баечка

Когда яркое, летнее солнце только-только всходило над туманной рекой Хуанхэ, старик Пу, чертыхаясь и кашляя, с трудом выбрался из выгребной ямы и в стотысячный раз пожалел, что не приделал к толчку поручни. Глядишь, и не свалился бы в зловонную дыру, оступившись спросонок. Халат был испорчен напрочь. Новый. Только на прошлой неделе паломники подарили. Вот стыдуха-то!

Он быстро переоделся, пока братья Ифу и Шэнсю заливисто храпели в различных тональностях, и, ко всему прочему, издавали целую массу посторонних звуков. Испорченный халат он швырнул в огонь. Отмыть его не представлялось возможным. Тут даже пахучий порошок в ярких упаковках, что тащили из города паломники в качестве подарков, не помог бы. Старик грузно присел на край табурета и прислушался.

Над закопченным очагом пыхтел медный чайник, брызгая на земляной пол крупными каплями кипятка, в клетке надраивал оперение молодой кенар, а в тёмном углу громко суетились мыши — мир просыпался.

— Хр-р-р!!! Ай-ня-ня…. Ням-ням… Хр-р-р!! Ой, бля, не бейте! Ы-ы-ы… Сс…! — завыл со сна Шэнсю.

За воплем послышался звонкий шлепок тапком по лбу. Брат Ифу «приголубил». Всё, как обычно. Такую картину Пу наблюдал каждое утро в течение последних десятка с лишним лет и уже не усмехался, как прежде. Хотя сегодня брат Шэнсю что-то уж слишком тоскливо завывал.

Внезапно с шумом распахнулась входная дверь, и на пороге нарисовался беспутный пёс Шэ. Со спутанной клочками шерсти на пол текли целые ручьи воды, а на морде был написан такой неземной восторг, что любому дураку становилось понятно: Ше живёт в гармонии с миром и безумно хочет жрать. Пу проворчал что-то невнятное, крякнул, схватившись за поясницу, и потащился в ледник.

Пёс остался скромно ждать у порога, зная, что дальше ему хода нет. Только мокрый нос возбуждённо дёргался и жил собственным сознанием, чутко отслеживая все перемещения вкусностей в леднике. Долго ждать не пришлось: из-за перекошенной двери вылетела внушительных размеров говяжья кость. Шэ даже отпрянул в сторонку. В глазах вспыхнули счастливые огни, а пасть просто потекла слюнями на пол. Ухватился покрепче. Кость тянула килограмма на два.

Дверь за ним громко хлопнула вторично.

Однако пора было накрывать на стол. Сегодня у братьев небольшой праздник — сто тридцать четыре года исполнилось брату Ифу. Надо отметить. На льняной скатёрке появилась запотевшая бутыль тёмно-зелёного стекла с деревянной затычкой. За ней последовали плошки с солёными огурцами, капусткой, мочёными яблоками с клюквой, сыр, хлеб, копчёный окорок цвета умбры, с десяток сельдей в укропном соусе и мелочи всякой горшок. Что и говорить — паломники не скупились на угощения. Но и отрабатывать приходилось порой по 12-13 часов в сутки. Тому дай рецепт целебный, этого утешь и наставь на путь истинный, третьей мужа подгони — хлопоты, хлопоты.

— Подъём, салаги! — грозно крикнул Пу, выходя из ледника.

Ифу душераздирающе зевал и потягивался, рискуя свернуть и челюсть и шею, а Шэнсю натянул простынь до самого носа и быстро-быстро моргал. Чтобы испугался — а глаза уже закрыты. Но брат Пу на то и был старшим в их скиту, чтобы слушались его беспрекословно. Он только притопнул ногой нетерпеливо, и тут же оба лежебоки метнулись чистить зубы и подметать скоренько территорию вокруг хибары. Правило следовало блюсти.

Проворно махая веником, Ифу вдруг резко остановился и просветлел лицом:

— Шэнсю, братуха, у меня ж сёння День Варенья!

— Опа! Точно, блин! А чё мы тогда тут корячимся с вениками? Не, ну я понятно, а ты ж мог отмазаться?

Ифу покосился на дверь избы.

— Отмажешься тут, — процедил он сквозь зубы, — Ладно, давай заканчивать.

На пороге обозначился брат Пу и хитро так прищурил глаз.

— Эй вы, салажьё! У кого сегодня уши холодные?

Ифу моментально взобрался на тощую сосну и жалостливо запричитал:

— Только не уши, только не уши! Братуха, кончай прикалываться!

— Кто здесь прикалывается? Ни-чё подобного. Слазь, я те говорю.

— Не слезу!!!

— Ну, как хочешь, — как можно безразличнее сказал Пу, — Тогда мы вдвоём с братом Шэнсю гудеть будем, а ты сиди там, за уши держись, сколько влезет.

Ифу поразмыслил немного и понял, что деваться-то ему некуда. Не просидишь ведь остаток жизни на дереве. Пришлось подчиниться.

Уши его думали, что помрут от счастья. Но ничего, обошлось. Правда, заштопать кое-где всё равно пришлось, но это уже так, мелочи.

За столом все чинно помолчали минут пять. Не траурно так, а с пониманием значимости события. Из троих братьев, Ифу был средним по возрасту. Пу уже давно перевалило за двести лет, а Шэнсю только подбирался к первой сотне. Можно сказать: пацан ещё. Однако все они уже считались старцами. И по возрасту и по статусу. А иначе и делать нефиг на горе Линшань.

Первым на табуретке заёрзал брат Шэнсю.

— Ну, эта, начнём что ли?

Пу встал, наплескал всем из тёмной бутыли вина цвета кирпично-бордо и соорудил многозначительную позу, подняв к потолку указательный палец.

— На Востоке говорят, — начал он, — Если мужчина дожил до ста лет, то это настоящий мужчина, если до ста двадцати — то он сильный мужчина, если до ста сорока — то он, скорее всего, святой! Ифу, брат, ты ещё не святой, но уже перешагнул возраст сильного мужчины. А ну, скажи что-нить веское для будущих потомков!

Ифу тоже встал и немного растерянно огляделся.

— Так эта… Ну, желаю, чтобы все!!!

— Молодец! Жахнули, ребята!

Застолье медленно, но верно превращалось в грандиозную попойку. Песни орали почти беспрерывно. Это у них очень хорошо получалось. Не мудрено — за столько лет спелись похлеще любого ансамбля худ. самодеятельности. На дворе им заливисто вторил пёс Шэ, предусмотрительно спрятавший недогрызанную кость в сарайчике под старой ветошью. Петь Шэ тоже страсть как любил. Только часто бывал прогоняем со двора посредством полена или ещё чего-нибудь тяжёлого. Он считал, что поёт лучше всех, но братья почему-то так не думали. Однако сегодня его никто не гнал, и лохматый Шэ даже подвывал от счастья.

Ближе к вечеру братья перешли с бравурно-маршевых песен на лирику. Устали чуток. Брат Шэнсю уже клевал носом и осоловело посматривал по сторонам, явно кого-то наблюдая среди колышущихся теней на стенах избы. Ифу и Пу, обнявшись, раскачивались из стороны в сторону в такт песне и размахивали увесистыми кружками, расплёскивая вино. Праздник явно удался.

Внезапно кто-то робко постукал разок-другой в дверь. Потом ещё постучали. Братья переглянулись. Ифу хотел, было, послать посетителя ко всем чертям, но тут брат Пу приложил палец к губам и чуть неровной походкой направился к двери. Он не стал спрашивать «кто там?», а сразу же резко распахнул дверцу и сурово так уставился на непрошенного гостя. Кто-то быстро отпрянул в темноту ночи, однако сразу же вышел на свет, трясясь всеми конечностями. Это оказался местный крестьянин по имени Дэшань. Он робко поглядывал на грозного старца, прижимая к тощей груди небольшой свёрток.

— Ну, чего тебе? — прогремел Пу.

— Я это… За наставлением, — еле слышно пролепетал крестьянин.

— А вот я тя щас наставлю! Так наставлю, что забудешь, как звать тебя и с какой стороны на горшок садиться! Почему так поздно, а? Не видишь, люди отдыхают, расслабляются. Ты чё, днём не мог придти?

— Дак я эта… Землю пахал.

— Зе-е-емлю пахал, — передразнил его Пу, — Ладно, говори давай, что у тебя?

Мужичонка нервно затеребил свёрток, не зная, куда его девать. Пу без лишних слов схватил крестьянина за шиворот, втащил в избу и усадил за стол. Тот даже опомниться не успел, как в него влили порядочную порцию горячего вина. Едва отдышался, как за ней последовала добавка, а следом — кусок баранины размером с кирпич. Пока он всё это уминал, испуганно зыркая по сторонам, то всё порывался рассказать про свою беду, но Пу всего лишь раз пригрозил ему жилистым кулаком, и мужичок решил молчать, пока его самого не спросят.

Немного погодя все успокоились.

Брат Ифу пребывал в счастливой прострации, когда человек всем на свете доволен и никуда не спешит, а Шэнсю давно плавал мордой в салате, пуская пузыри. Обоим было явно не до посетителя.

Когда крестьянин, икая и лупая бестолково глазёнками, с трудом отодвинулся от пустой тарелки, брат Пу благословил говорить.

— Прошу вас, ик! О Великий Учитель…

— Э! Не гони. Я тебе не учитель. Конкретнее давай, некогда мне.

— Я хотел спросить только: как мне жить дальше?

— Как до этого дня жил, так и живи.

— Не могу я так больше.

— А чё так?

Крестьянин потупился взором и покраснел от пяток до корней волос. Руки его продолжали теребить несчастный свёрток. Пу невозмутимо забрал предмет и, не глядя, швырнул в корзину в углу комнаты. Мужичок совсем растерялся, не зная, с чего начать. Пришлось влить в него очередную кружку горячительного. Отмяк. Лицо прояснилось.

— Так вот я и говорю, — продолжил он, — Не могу я больше так жить, потому как нет у меня жизненного стержня.

— О как! Это кто ж тебе такое сказал?

— Наш староста. Он всё на свете знает.

— Так уж и всё? — усомнился Пу.

— Ну, он так говорит.

— А, ну раз говорит, значит, наверное, так оно и есть, — усмехнулся Пу, — А чего ж ты тогда ко мне припёрся, если он у вас всё знает. Вот у него и просил бы наставлений.

Крестьянин не на шутку переполошился и подумал, что сейчас его начнут бить и вытолкают взашей. Однако обошлось. Старец всего лишь улыбался. Только взгляд у него оставался пронзительным и нездешним каким-то. Мужичка пробрал озноб.

— Так эта… Я у него и спросил, — промямлил Дэшань.

— Ну и?

— Он сказал, что пока я не заплачу ему налог на землю за десять лет вперёд— не будет у меня этого стержня. А где ж я найду столько денег?

Внезапно Пу громко рассмеялся, да так, что бычьи пузыри на окнах зазвенели подобно стёклам. От неожиданности Ифу дёрнулся, пребольно стукнувшись затылком об стену, а Шэнсю напускал газов. Пришлось в срочном порядке покинуть помещение.

Сидя на лавке у плетня, Пу вещал менторским голосом:

— Ты, Дэшань, есть ничтожная пылинка в безбрежном космосе бытия и судишь о делах своих слишком значимо для такого ничтожества. Важность их — всего лишь пустой звук. Но ты так не считаешь, как, впрочем, и большинство людей. Потому и вертят тобой все, кому не лень, а твой староста просто ловкач. Внутренний стержень в человеке не даётся в качестве поощрения за какие-то поступки, не говоря уже о презренных деньгах. Этот староста набрался мудрых слов, но сам от этого не стал мудрее, зато вас дураков накалывает почём зря.

— Но ведь он требует с меня этот налог!

— Конечно, требует. А ты как хотел? Вот если бы ты его послал сразу куда следует, то этот долбаный стержень в тебе хотя бы обозначился слегка. А так прав твой староста — нет в тебе стержня.

— Так чё делать-то? — всхлипнул мужичонка.

— Ладно, так и быть, помогу я тебе. Но только ты должен в точности выполнить всё, что я тебе скажу. Отступишь хоть на пол шага — лучше здесь не появляйся. Усёк?

— Ага.

На следующий день Дэшань пришёл к старосте и сказал:

— Уважаемый, я готов расплатиться с тобой за землю на двести лет вперёд, если ты пообещаешь мне одну вещь.

Староста подозрительно прищурился, пытаясь разгадать, что за игру затеял этот глупый крестьянин.

— Какую вещь?

— Ты должен будешь каждый раз при встрече со мной говорить: О Дэшань, ты великий человек!

Староста рассмеялся:

— Ты самый ничтожный человек, Дэшань. Где ж ты возьмёшь столько денег, чтобы заплатить за двести лет вперёд?

Крестьянин невозмутимо достал из-за пазухи тяжёлый мешочек с золотом и потряс им перед носом старосты. У того аж слюна потекла.

— Где взял, украл? — прохрипел он срывающимся голосом.

— Я не крал, мне хорошие люди помогли. Ну, так как, согласен?

— Согласен, согласен, — закивал староста, пытаясь ухватить заветный мешочек.

— Хорошо, забирай, но помни: если обманешь хоть раз, мои новые знакомые накостыляют тебе по шее так, что мама не горюй!

— Да понял я, понял. Давай мешок и мы в расчете.

— Держи.

Староста тут же и позабыл про своё обещание и при следующей встрече даже не посмотрел в сторону крестьянина. Внезапно налетел резкий порыв ветра и кто-то пребольно ударил старосту под дых, а потом и сверху припечатал по хребту. Он свалился на землю, высунув язык и пытаясь восстановить дыхание. В глазах сильно потемнело, а лицо налилось краснотой с синюшным отливом. Но ветер на этом не успокоился. Он начал дубасить лежащего старосту со всех сторон, разорвав дорогой халат в клочья. Продолжалось это всего лишь несколько минут, но отделали старосту прилично. Сам подняться не смог, слуги притащили в дом.

Через день пришёл Дэшань и с ухмылкой сказал:

— Ты, видать, не поверил мне тогда. Вот и получил, что называется, по заслугам. Теперь веришь?

— Верю, верю! — закивал головой испуганный староста.

— Ну?

— О Дэшань, ты самый великий человек на свете!

— То-то же! Не забывай об этом.

И ушёл. Но с того дня он стал постоянно попадаться на глаза старосте, и тому волей-неволей приходилось восхвалять Дэшаня при всех на улице. Люди поначалу очень удивлялись, потому как выглядело это более чем странно. Но через несколько месяцев привыкли, и даже кое-кто автоматически вслед за старостой стал называть его Великим. Дошло до того, что вскоре вся деревня стала называть его так, хотя никто не мог взять в толк, чем же он велик. Но раз староста считает, значит, так оно и есть. Дэшань же только прикалывался и вовсе не становился от этого великим. Правда, он почти каждый день приходил на гору Линшань и получал наставления от самого Пу.

Однажды в жаркий летний полдень в дом Дэшаня вошёл староста, испуганно оглядываясь по сторонам. В трясущихся руках он держал постановление правителя области с решением назначить старостой деревни самого Дэшаня, раз уж он так велик. Дэшань весьма удивился, однако виду не подал и сказал только, что прежде ему надо подумать хорошенько. Через три дня он даст свой ответ. Староста удалился, поникнув носом, а Дэшань бегом ломанулся на гору Линшань через задний ход, да кустами и оврагами, чтобы никто его не увидел.

Прибежав к избе старцев, он обнаружил только загорающего Шэнсю. Пу и Ифу оказались в отъезде и должны были вернуться не раньше, чем через месяц. Дэшань расстроился. Тут, понимаешь, вершилась его Судьба, а посоветоваться не с кем. От Шэнсю он не ждал мудрых наставлений. Однако тот усадил его рядом с собой и многозначительно произнёс:

— Я знаю, зачем ты прибежал. Брат Пу сказал, что так оно и будет. И ещё он сказал, чтобы я передал тебе вот это.

Шэнсю выудил из корзины небольшой свёрток, в котором Дэшань сразу признал своё давнее подношение старцам. Оно так и не было развёрнуто. Со слезами на глазах он принял этот свёрток обратно, а брат Шэнсю похлопал его по спине и вежливо сказал:

— А теперь проваливай, я спать хочу.

И широко улыбнулся.