Однажды крестьянин по имени Лу Пень подрядился сторожить пшеничное поле. Работа не сложная, но очень ответственная. Птица там, зверь какой чтоб не покушался, да и людишки некоторые чтобы не зарились на чужое добро. Взял, значит, в сарайке дубинку добрую, да дерюжку старую. Уселся посреди поля и принялся службу бдеть.

А пшеница в тот год добрая уродилась. Колышется на ветру, словно море из чистого золота, глаз радует. Колосья шелестят беспрестанно, и слышится в шелесте этом то ли песня дивная, то ли говор чей-то неясный. Потянуло крестьянина в сон. А спать нельзя никак. Кто же охранять добро станет? Терпит Лу Пень, глаз щурит, головой трясёт, а всё одно засыпает. Не смог удержаться, заснул. Свернулся на дерюжке калачиком, да и выпал из мира сего.

Долго ли, коротко ли дрыхнул горе-сторож, а всё ж проснулся. Смотрит — а поле совершенно голое. Ни одного колоска не осталось, одна травка дикая да редкая. И тишина. Такая пронзительная, что слышно, как сердце стучит. Опечалился крестьянин. И не столько о службе своей нерадивой. Жалко до слёз стало, что красота такая исчезла. Вот, кажется, всю жизнь остатнюю просидел бы на поле этом, да любовался бы морем золотистым.

Вдруг смотрит — на краю поля старец стоит. Да такой древний, что из-за морщин и лица не видать. На посох кривенький опирается и смотрит на крестьянина неотрывно. Смутился Лу Пень, подумал, что сейчас его за службу нерадивую корить и поносить станут. А тот всё молчит, да смотрит. Не выдержал крестьянин, сам подошёл к старцу, надеясь прощения вымолить.

Не успел и рта раскрыть, как старик неожиданно твёрдым голосом спросил:

— Скажи-ка мне, мил человек, чего тебе больше жаль: пшеницы или работы?

— Что работа, — вздохнул крестьянин, — она-то завсегда найдётся. А жаль мне, что такую красоту потерял. Уж больно нравилось мне сидеть посреди поля и слушать шелест колосков золотистых.

— Чудак человек! Скажи на милость, что тебе в шелесте этом? Неужели тебя не радует теперешняя благословенная тишина?

— Да нет, не радует, дедушка. Чего в ней интересного, в тишине этой?

— А ты послушай. Знаю, глупо звучит, но и тишину нужно уметь услышать.

— У меня от неё в ушах звенит, — пожаловался крестьянин.

— Конечно, звенит. Это оттого, что ты ещё от шума мирского не отвык. Ты вот посиди тут в поле ещё недельки две и просто послушай.

Согласился со старцем Лу Пень. А чего ему ещё оставалось. Работу всё равно потерял, другую искать неохота, да и в деревню пока что-то не тянет возвращаться. Уселся обратно на дерюжку и принялся слушать тишину.

День сменялся ночью, ночь незаметно перетекала в день — крестьянин сидел, не шевелясь, и слушал, слушал. Порой ему казалось, что кроме звона он различает какие-то неясные голоса, но стоило на них обратить внимание, как они исчезали бесследно. Так две недели и просидел. Ни есть не хотелось, ни спать. Будто заколдовал его старик.
К исходу ночи последней старец вновь появился на поле. Подошел, едва касаясь земли, словно по воздуху проплыл.

— Ну что, — спрашивает, — услышал чего?

— Нет, — отвечает крестьянин, — даже звон исчез, а тишина — она и есть тишина и слушать мне её совсем не интересно.

— А ты разве не заметил, — продолжает старец, — что в голове твоей стало также чисто, как и на этом поле, и что тебя больше ничего не волнует?

— Заметил, дедушка. И знаешь, мне это совсем не нравится.

— Отчего же? Многие искатели Истины были бы счастливы оказаться на твоём месте. Избавиться от суетных мыслей — это ли не добродетель?

— От суетных, это может быть и добродетель, но совершенно от всех… Пожалуй тогда я ничем не буду отличаться вот от этого камня.

— А разве ты от него отличаешься?

— Несомненно! Я живой и мне это нравится, — воскликнул крестьянин.

И тут внезапно старец исчез, а Лу Пень увидел, что сидит посреди пшеничного поля на своей дерюжке. И золотые колосья едва колышутся в лёгком утреннем тумане, словно призраки.

« — Какой странный сон», — подумал крестьянин, доставая из сумки рисовую лепёшку и намереваясь позавтракать.

Солнце вскоре разогнало остатки тумана. День намечался просто замечательный. Лу Пень доел лепёшку, запил водицей из родника и заключил, улыбаясь от уха до уха:

— Жить — хорошо!