Баечка

Утро было похоже на разруху в Помпеях. И даже хуже. Стол, который был вынесен на улицу, Пашка разрубил пополам топором, который одолжил у деда Петро. Это он показывал, как нужно валить мачты во время шторма, хотя настоящий парусник видел всего лишь раз, да и то — издалека. Вместе с обломками стола в «морскую пучину» погрузилась битая посуда и стеклотара. Остатками сознания Пашка допёр, что получит от предков Катьки хорошего нагоняя за учинённый разгром и под всеобщий бардак поспешил слинять домой. Танька, оставшись без ухажёра, загрустила и даже поревела немного на плече у подруги. Потом они стали примерять свадебное платье на Таньку, путаясь в складках и хитроумных застёжках. Умаявшись, обе завалились спать в обнимку на диванчике в комнате у Катьки.

Тарас сильно набрался и в какой-то момент его осенила идея: четвёртую фазу легко получить — достаточно намотать ещё одну обмотку. Но вот куда её мотать — не совсем понятно. Чтобы не потерять идею он решил тут же сгонять в мастерскую и набросать чертёжик. Пока шёл — устал и присел на лавочку возле какого-то дома. Да тут и уснул. К утру он сильно продрог — пиджак-то жене отдал, когда вечером похолодало. На плохо гнущихся ногах, он поплёлся к дому Катьки, краем глаза отмечая лежащие на земле столбы уличного освещения. Что-то тут было не правильно. Что за фигня!? Столбы не просто лежали — их кто-то свернул у самого основания и остались только маленькие пеньки, с торчащими в разные стороны, щепками. Тарас почувствовал, как на затылке сами собой зашевелились волосы. Это ж какой гад ему столько работы навалял? Он стал считать сбитые опоры и насчитал пять штук, пока не упёрся в виновника катастрофы. Им оказался «Москвич» Семёна. Сам горе-водила преспокойно дрых на заднем сиденье, разбитой в хлам, машины. На нём не было ни единого синяка или даже царапины. Это было удивительно, так как перед машины был вдавлен вовнутрь до середины и место водителя занимал, залитый маслом, двигатель. Растолкав Семёна, Тарас погрозил кулаком перед самым носом терминатора и угрюмо спросил:

— Ты что ж, гад, натворил? Мне теперь работы на неделю хватит, а то и на две. Я ж только в прошлом месяце новые провода повесил! Ты куда так спешил, а?

— Да понимаешь, выпивка заканчивалась. А тут свояк пристал: поехали, да поехали к Тимофеевне за самогоном. Это ж на другом конце села! Ну, сам понимаешь: свояк — есть свояк. Как откажешь? Да только я что-то ослаб по пути и не удержал руля. Сам не знаю, как уцелел. Может, в окно выпал? Свояк-то — хитрец: сам не поехал. Ну, может и к лучшему. А то ещё и его бы угробил нафиг.

— Мудак ты, Семён, — обиженно махнул рукой Тарас и пошёл разыскивать свою жену.

Семён пожал плечами, но спорить не стал. Прав Тараска — урон нанесён существенный. Могут и в ментовку потащить. Нужно самому председателя первым выловить и как-нибудь загладить это дело.

Тарас зашёл в распахнутую настежь квартиру Катьки и осмотрелся. Ну и барда-а-ак. Он, не глядя, подхватил ту, что была в свадебном платье и поволок на кровать. Брачной ночи не получилось, так хоть поспать рядышком — и то нормально. Танька что-то прохныкала сквозь сон, однако из забытья выныривать не захотела. Тарас уложил «невесту» к стеночке, а сам прикорнул рядом. Сразу провалился в кошмар, в котором Семён на своей лайбе методично сшибал все столбы подряд и при этом злобно посмеивался. А Тарас бегал за ним с топором, но никак не мог догнать и только лихорадочно подсчитывал в уме, сколько провода придётся вешать заново.

Эдик слегка обгорел. Но не на солнце, а самым натуральным пламенем. Он долго крепился, но местный самогон оказался крепче. Ближе к утру, Гонзалес вместе с тестем Тараса решил намыть Змея. Всё-таки завтра они окажутся на море. Там люди отдыхают, дамы в пляжных нарядах фланируют по берегу и всё такое. Негоже было показываться на пляже в дорожной пыли. А Горыныч уже мирно спал под большим дубом и видел десятый сон. Тесть притащил из сарайчика поливочный шланг и потом долго прикручивал его к крану на кухне. Шланг упёрся и не хотел налезать на смеситель. При этом вода из крана хлестала на всю катушку. Пока тесть приторочил шланг на место, на полу было уже полно воды. В результате он конкретно залил соседей на первом этаже. Но, так как соседи в это время гудели за общим столом во дворе, то и не заметили сразу такую поруху. Эдик терпеливо стоял со шлангом у окна кухни и ждал напора. Как только тот появился, испанец невозмутимо направил струю прямо на спящего Змея и стал поливать его, как заправский дворник. Горыныч спросонок вскочил и, не глядя, выпустил приличный заряд пламени, изжарив шланг и подпалив бок Гонзалесу. Эдик от неожиданности отпрянул от окна, упав в лужу на полу. Пламя погасло, но успело прижечь локоть и правую ягодицу. Скрипнув зубами, Эдик опять высунулся в окно и с укоризной произнёс:

— Ты что же, canalla , творишь? Empanadilla из меня сделать хочешь?

Змей глухо рычал и явно ещё не проснулся до конца. Наконец, он встряхнул мокрой головой и более осознанно уставился на испанца.

— Я чё-то не понял, или чё?

— Вот именно, mio querida! Ты только посмотри на себя: чумазый, как cochinillo . Мыться когда будешь?

— Я это, успею ещё. Ты так больше не делай, мачитос. А то могу ненароком изжарить насовсем. Усёк?

— Esta bien, — вздохнул Эдик и поморщился. Всё-таки бок ощутимо пекло. Нужно будет у шамана какой-нибудь мази спросить. И куда он только делся? Как сюда прилетели — так сразу и исчез. Надо бы пойти поискать.

Гаша по-тихому отключился в удобном кресле, которое стояло в доме у Катьки перед телевизором. Сквозь дрёму он посмотрел какой-то мутный фильм, а потом во сне долго парил высоко в небе, разговаривая с двумя оранжевыми птицами. Они выглядели обычными цаплями, но что-то в них было зловещее. Однако Гаша их совсем не боялся. Напротив, он достал волшебную пуговицу гуру Димы и стал смотреть сквозь дырочки на странных птиц. Те сразу превратились в давних знакомых — мужиков-вампиров. Но теперь уже они сторонились Гашу и о чём-то перешёптывались между собой. Пипл с размаху кинул в них сверкающую пуговицу и мужики с воплями умчались вдаль. Теперь уже навсегда. Это Гаша знал наверняка. У него вдруг появилась такая уверенность в себе самом, что казалось: будь тут сотня таких вампиров — он бы легко всех порвал голыми руками. В эдакой эйфории он и проплавал до самого утра, пока его не разбудил Эдик.

— Вставай, пипла! Кончай слипать или дримсать. Как там у вас?

— Спать. Мы есть спать и никак иначе!

— Ладно, amigo, умывай морду лица, а я пойду шамана поищу. Опять где-нибудь отрывается на речке.

Индеец лёгким шагом топал вдоль по бережку и откровенно тащился от приятного и свежего утра. Чуть пошаманив, он быстро задружился с Духом реки и с удовольствием искупался. Блин, как всё-таки здорово летом! Хочешь — купайся вволю, хочешь — загорай до почернения. Не обременённому кучей одежды телу легко и приятно. Шаман взглянул на восток. Солнце, как золотое яблоко, выскочило из-за горизонта, намереваясь хорошенько прожарить эти южные земли, где всё росло само по себе. Мокасин сплясал короткий танец приветствия и поклонился Солнцу, скрестив руки на груди:

— Хау! Приветствую тебя, О Великий Шипе-Тотек!

— И тебе привет, шаман!

Затем он свернул с тропинки и направился в село. Навстречу, не торопясь, топал Эдик. Вид у него был довольно помятый. Испанец слегка прихрамывал на правую ногу и при этом морщился и тихо матерился по-мексикански.

— О! Привет, Мокасин! Где пропадал?

— Да так, ходил немного.

— Ну да, ну да. Слушай, выручай, amigo. Горыныч спросонок подпалил меня ненароком. Печёт — хоть ты тресни! Есть у тебя чего-нибудь?

Мокасин не стал выяснять, с чего бы это Змею своих жарить, но полагал, что за дело. Он молча кивнул испанцу, требуя скинуть портки. Эдик оглянулся по сторонам. В этот ранний час на улице практически не было ни души. Он сноровисто снял штаны.

— Да-а-а. Придётся ампутировать.

— Да ты что!?

— Шутка. Ничего страшного. Вот, возьми, намажься, — Мокасин протянул Эдику пузырёк с чёрной и весьма вонючей субстанцией.

Испанец, не обращая внимания на запах, сноровисто замазал пострадавшую часть тела и быстро оделся. Боль тут же утихла. Лишь мазь немного пощипывала. По лицу Гонзалеса растеклась довольная улыбка.

— И что бы мы без тебя делали, amigo! Спасибо, друг! — Эдик в порыве чувств кинулся на шею индейцу и от души облобызал. От него свирепо несло самогоном и табаком.

Мокасин невозмутимо отцепил от себя испанца и осторожно поставил на землю.

— Ладно тебе, кончай лизаться. Пора в путь.

— Точно, пошли скорее.

Гаша уже насобирал с уцелевших столов жратвы и натолкал её в пластиковые пакеты, которых надыбал на кухне целый ворох. Народ ещё в большинстве своём дрых беспробудно. Лишь под кусточком дед Петро с какой-то древней старушкой мусолил чашку с самогоном и что-то внушал бабке. Та, как молодая, беззаботно смеялась, сверкая на утреннем солнышке единственным стальным зубом. Дед довольно кряхтел и изредка обводил окружающий мир мутным глазом. Хорошо посидели.

Змей уже стоял возле корзины и виновато смотрел на испанца. Всё-таки нехорошо как-то получилось. Но Эдик только молча обнял за щетинистую морду друга и ласково похлопал по шее.

— Ничего, mio amigo! Всё путём!

Змей облегчённо вздохнул и даж немного завилял хвостом по-собачьи. Все вместе быстро приладили корзину и загрузили провиант. Гаша даже умудрился где-то найти целую бутылку водки. Видимо, кто-то ещё с вечера её припрятал за холодильником. Эдик похвалил друга за находчивость. Они хлопнули по полстакана для поправки здоровья организмов и запрыгнули в корзину. Оставалось пролететь каких-то сотню с небольшим километров и вот оно — Море! Прощаться ни с кем не стали. Это грозило вылиться в очередную пьянку и даже, вполне вероятно, не на один день. К тому же, тесть Тараса обещал на следующий день привезти знакомого репортёра из города, чтобы все узнали, какие гости пожаловали к ним на свадьбу. Это было вовсе ни к чему путешественникам. Не хватало ещё засветиться в местных «Новостях».

Горыныч легко оттолкнулся от земли, резво набрав приличную высоту. Свежий ветер подхватил под крылья и понёс в попутном направлении. Три приятеля облокотились о край корзины и стали с нетерпением всматриваться вдаль. Ветер уже доносил до них солёный запах Моря, навевая приятные мысли. Амулеты повыскакивали из сумки Мокасина и тоже пристроились на краешке корзины. Они радостно пихали друг дружку в бока, подпрыгивая от возбуждения и не боясь рухнуть вниз, так как умели летать. Шаман не стал их одёргивать. Пусть парни веселятся. В утреннем воздухе чувствовалось некое праздничное настроение, разгоняя, словно клочки тумана, воспоминания о злобных старухах, об уряднике Толике, о сгоревшем самолёте Еремея, о неприветливых параллельных мирах и зловещем генерале. Впереди намечалось целое лето, а это не просто праздник. Это Grande Fiesta! И никак иначе.

Змей с приятелями постепенно превратился в точку на небе, а дед Петро с древней старушкой тихо махали им вслед и шмыгали носами.

— Да-а-а, хорошие артисты, хорошие!

— Твоя правда, Матвеевна, удалась свадьба.

— Небось, денег содрали — страх!

— А то!

— Счастливой дороги, милыя!

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

А в пустующем доме приятелей сидели на печке разжиревжие донельзя беспризорные коты и лениво трепались, вертя за хвост по связке мышей:

— Ты как думаешь, долетели они до моря или как?

— Ну, дык ёлы-палы, конечно! Куда ж они денутся?

— Счастливые. Я, вот, никогда моря не видел.

— Да и хрен-то с ним. Чего на него смотреть? Море — оно большое и мокрое, бррр! Ты, ведь, всё равно плавать не умеешь.

— Дурак ты, Васька. Я ж не плавать, я ж для души.

— Хлопотно это слишком. Для души можно и к Мурке сходить. Пошли?

— Пошли.

И натужно кряхтя, оба толстяка вразвалочку потопали к соседской кошке, посматривая по сторонам и опасаясь офигевшего от жары и слепней пса Валерку, который иногда, словно комета, проносился по улице с воем, кусая всех подряд. Кругом звенели кузнечики и пикировали в атаке шмели со слепнями. Лето вступило в свои права и радовало просто тем, что оно есть.

КОНЕЦ.

Баечка